Грецкий орешек - Ната Вади

и добавляет, будто собираясь с силами: — Ты мне всегда нравился, Мирослав, но... не так... в общем, — она делает глубокий вдох, прикрывает глаза на секунду и выдает отчаянно, — влюбилась я в тебя втот Новый год.

Мне не нужно уточнять, в какой именно. Я и так всё понимаю. Третий курс. Та самая ночь.

— Я же предлагал тебе встречаться, — севшим голосом возражаю ей, но к девушке не подхожу. Боюсь, что если приближусь, то начну трясти её за плечи. — Всю блядскую ночь тебя уговаривал, а ты нос воротила!

— Во мне и в тебе было до едрени фени всякой алкашки, — возмущенно шипит Наташка. Щёки порозовели, глаза сверкают. — Я боялась, что ты не был серьезен. Что, кстати, и было потом доказано.

— Да ты издеваешься? — мой голос срывается, меня начинает подташнивать. В горле пересохло, во рту появился противный привкус. — Кто убежал после кино тогда, а? Я же хотел остаться с тобой наедине, поговорить нормально, без этой вечной...

У Наташки так вспыхивают глаза, что мой запал почти мгновенно теряется. Смотрит на меня как на идиота, разве что у виска не крутит. В её взгляде — смесь злости и какого-то недоумения.

— Это ты издеваешься, Мир. Во-первых, ты в кино снова херачил, я видела, как вы с парнями вискарь доливаете в лимонад.

— Все, кроме меня... — обрываю ее резко.

— Что?

— Я повторяю: все, кроме меня. Я не пил. У меня, знаешь ли, были планы… с тобой.

Натали молчит секунду. Тишина такая плотная, что слышно, что происходит на улице. А потом вместо «о боже, вот я глупая, ты прав» слышу от девушки другую фразу.

— Вспомни, Горин, когда именно мы пошли в кино.

— Не знаю. Числа пятого. Какое это имеет значение?

— Такое, что после всех твоих признаний и предложений, после того, как мы разъехались по домам рано утром первого января, ты мне ни разу не написал... ни разу, Мирослав. Ни одного сообщения. Ни «как каникулы?», ни «когда встретимся?». Ноль.

— Мы с пацанами уехали на горнолыжку, все же знали, — говорю я, но уже сам слышу, как жалко это звучит. Понимаю, что пытаюсь оправдаться, потому что реально совершил жесткий проеб. Огромный, жирный, непростительный. Только сейчас дошло…

— Здорово, Мирослав. Высший класс.

Смотрю на неё и думаю о том, что и не подозревал, как облажался тогда. Как мог быть таким идиотом! Она ждала, надеялась. А я... я просто уехал. Не написал. Не позвонил. Решил: поговорим с ней, когда приеду.

Как иногда полезно бывает взглянуть на ситуацию чужими глазами. Черт!

Сейчас, глядя на девушку, я вижу каждую деталь: как она сидит, сжавшись, будто защищаясь. Как её пальцы теребят край шорт. Как она надувает губки — привычка, которую я помню ещё с универа. А ещё она красивая. Такая красивая, что у меня перехватывает дыхание. И такая недосягаемая вновь, что хочется выть.

Мы перебрасываемся еще фактами из прошлого, в которых у Иволгиной был свой взгляд на вещи. Сопоставляем. И я, как ни странно, не могу нигде с ней спорить. Потому что её версии — адекватные. Настолько, что это я начинаю сомневаться в собственной тогдашней вменяемости. Я слушаю её и понимаю: да, она права. Да, я был мудаком, тут тупанул, а здесь не видел очевидного. И реагирую на всё примерно следующим образом: «фак», «я даже не думал об этом» и «блядство».

— Знаешь, Мирослав, просто вечно происходила какая-то херь, — продолжает Наташка, и в голосе уже не раздражение, а усталость от разговора. — То я приеду погулять, а ты нос от меня воротишь. То с радаров пропадаешь... — она видит, что я открываю рот, чтобы поспорить, и осаживает меня взглядом. — Нет, дай уж мне договорить. Я не считаю себя святой, тоже поступала глупо и по-детски. Но валить всё на меня в этой ситуации — бред. Мне казалось, что ты в целом ни на что особо не был настроен. Может, и был сначала, но тебя так подзаебала моя... ну... холодность в какой-то степени, что ты меня нахер послал. А потом ты начал в каждом втором предложении вставлять эту херню про свой гештальт, как заведенный...

— Я же не всерьез, это были шутки, я думал... — у меня настолько сильно бьется сердце, что отдает в висках, и такое ощущение, что мне тоже надо бы присесть куда-нибудь. Ноги становятся ватными.

— Ну вот я тоже думала, что тебе от меня нужно одно. Ведь все вечно тебе давали, а я нет. А это не дело...

Она замолкает, и я чувствую, как между нами снова повисает напряжение. Только теперь оно другое. Не злое. Болезненное.

— Ты меня заэто наказала на пятом курсе? — смотрю на неё в упор, потому что главного мы так и не коснулись.

Она отвечает мне взглядом с такой смесью обиды и гнева, что у меня начинает ломить кости от плохого предчувствия. Где-то опять был проеб? Я что-то упустил? Но что?

— Если забыл, то открой сообщения и почитай, — нехорошо ухмыляется девушка. И тои шаткий мир, появившийся у нас за последние десять минут, разваливается к чертовой бабушке.

Судорожно вытаскиваю из кармана телефон, пальцы скользят по экрану, никак не могу попасть в нужный диалог. Открываю переписку с ней, листаю вверх…

— Давай сравним, — тихо говорю я. А карие глаза рядом злобно полыхают.

— Я почистила нашу с тобой переписку, Мирослав, к чему она мне?

— Тогда объясни, блять, что ты имеешь в виду.

О, и она объясняет. Да так, что у меня в голове всё переворачивается, а на плечи ложится такой груз, что аж тошно становится.

Долбаная Алинка. Никто кроме нее не мог бы переписываться за меня с Натали. Я же давал Вяземцевой телефон в тот день — ей нужно было с братом связаться, с матерью, какие-то вопросы решить. И она решила. Только вотмои. Прочитала переписку, увидела, что мы с Наташей обсуждаем встречу, и... всё. Написала от моего имени. Что я передумал. Что у меня вообще-то девушка есть, а я не из тех, кто изменяет. Поэтому встретиться было бы неправильно.

Я стону или реву в голос, хватаясь за голову, когда слышу, что фактически от моего имени Натали разве что на хер не послали. Вяземцева же напиздела, что я уже в отношениях — типа это мои слова. А потом я только неосознанно подтвердил всё, начав с этой дурой встречаться спустя несколько дней. Решил поиграть в благородство.

Я хожу по комнате и причитаю «пиздец» бесконечное количество раз. Тру