Грецкий орешек - Ната Вади

Он окидывает меня восхищённым взглядом с головы до ног. Замечаю, как его глаза скользят по моим ногам, по каблукам, потом поднимаются выше, задерживаются на талии, на груди, на губах. И в этом взгляде нет ничего пошлого — только какое-то голодное, ненасытное восхищение.

Ставит всё своё добро на тумбочку и идёт ко мне. Шаги уверенные, быстрые.

— Какого... — начинаю я, но не успеваю закончить.

Потому что Горин настигает меня в два шага. Хватает за плечи, припечатывает к своему телу сильными руками — я ощущаю, как напряжены мышцы — и впивается в мои губы поцелуем.

Резким, жадным, каким-то отчаянным.

Глава 25

Мирослав

Поцелуй с Иволгиной превращается в настоящий. Да, детка! И мне это даже не снится.

Ребята-а-а, это вашу ж мать, охеренно!

Вжимаю девчонку в себя так, что чувствую каждую косточку. Тонкая ткань платья мало что скрывает, и я ощущаю все выпуклости и изгибы.

М-м-м, кайф.

Пылко прижимаюсь к её мягким губам, сразу провожу по ним языком. На вкус она — кофе и что-то сладкое. Наташка издаёт звук «ох» и тем самым раскрывает для меня свой сладкий ротик. Естественно, мой язык спешит прямиком туда, сталкивается с её языком, и это как маленький взрыв где-то в районе затылка — искры, электричество, желание уложить её прямо на этот стол…

Слишком хорошо. Углубляю поцелуй, прижимаю девушку к себе ещё сильнее, и а мои руки спускаются с талии чуть ниже, на ягодицы...

Иволгина что-то мычит мне в рот — сдавленно, возмущённо — я не сразу догоняю, что она начинает извиваться и пихать меня в грудь. Достаточно больно, между прочим. Тут у меня как бы есть два варианта: плохой Мирослав-клещ, который и дальше будет присасываться к самой сладкой девочке во Вселенной и она таки (предполагается!!!) падёт под его напором, и хороший парень Мир, уважающий тот факт, что девчонка против.

Блин.

Ну, выбирать мне не приходится, потому что Иволгинатак кусает меня за нижнюю губу, что я ахаю и тут же отстраняюсь. Во рту появляется металлический привкус. Мне ещё следом пытаются вмазать пощёчину — Наташкина ладонь пролетает в сантиметре от моей щеки, но всё-таки удаётся увернуться в последний момент.

Зато что за вид, черт возьми, мне открывается! Моя девочка, вся пылающая и тяжело и томно дышащая, с языками пламени в карих глазах. Грудь ходит ходуном, и я снова облизываюсь на её фигурку. В этот раз она в платье ниже колен, на каблуках. Казалось бы, всё чинно и благородно. Только вот это замечательное платьице обтягивает так, что видно каждый изгиб идеального тела.

— Горин! — кричит она, потом быстро смотрит на дверь и сбавляет тон. — Что ты себе позволяешь?! Ты охренел?!

Да, охренел. От того, что проебано пять лет и всё могло быть иначе. Нормальным будет такой ответ, а?

Нижняя губа саднит так, что я подхожу к зеркалу и пытаюсь рассмотреть, что там вообще происходит. Наклоняюсь ближе, щипаю себя пальцами — ближе к уголку алеет свежая ранка и присутствует небольшая припухлость.

— Ооо, — говорю я, кривясь от жжения. — Ещё бы чуть-чуть — и была бы дырка для пирсинга. Знаешь, я даже как-то давно хотел себе прямо сюда колечко вставить.

Иволгина дёргается в мою сторону — это прям секундное движение, порыв посмотреть, что со мной. Её ладошка даже приподнимается, будто она хочет прикоснуться, оценить масштаб повреждений. Но потом девчонка быстро берёт себя в руки — отводит глаза, сжимает пальцы в кулак. Дурочка. Я же всё уже заметил.

— Меньше будешь лапы распускать, — шипит она, складывая ручки на своей прекрасной груди.

— Я поцеловал любимую девушку, это карается законом? — расплываюсь в улыбке, хотя поврежденная губа тут же начинает пульсировать.

— А ты спросил эту люби... — осекается, щёки у неё тотчас становятся пунцовыми, Натали сбивается, отводит взгляд, потом начинает говорить снова. — Ты спросил меня, хочу ли я этого вообще?

— Прости, не удержался, — произношу эти слова самым мягким и вкрадчивым голосом, на который вообще способен.

Наташка закусывает губу. Нижнюю. Почти в том же месте, где у меня ранка. Глаза её бегают — от меня к двери, от двери к окну, от окна к столу. Не знает, куда себя деть. Щёки горят, шея покрывается красными пятнами, девушка пытается оставаться безучастной, равнодушно-недоумевающей, но у неё плохо получается.

— У меня клиент через десять минут тут будет, — бурчит Натали, явно избегая встречаться со мной взглядом.

— За десять минут знаешь сколько всего можно сделать, — смеюсь я и провоцирую мою девочку.

— Мирослав, — тяжело вздыхает девушка и качает головой. — Ты сошёл с ума? Чего ты добиваешься, а? Мы всё выяснили: сложилось как сложилось. Можем идти дальше и придерживаться стандартных договорённостей — поменьше пересекаться.

У меня вмиг падает настроение, словно кто-то выключил свет — внутри стало темно и холодно.

— Чего-о-о? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — Мы тут выяснили, что испытывали друг к другу абсолютно взаимные чувства, а ты предлагаешь забыть и забить что ли?

— Вот именно, Мир. Испытывали. В прошедшем времени. У каждого давно своя жизнь, и давай с тобой не будем её друг другу усложнять.

Внутри меня всё клокочет: сначала обида — глухая, щемящая. А потом злость. На мою упрямую девочку. На саму ситуацию и это грёбаное «в прошедшем времени».

— Не-е-ет, детка, так дело не пойдет, — говорю я, и голос мой звучит почти угрожающе. — Опять пытаешься меня опрокинуть? Только вот давай не в этот раз. Блять, да разве ты не понимаешь, что жизнь даёт нам шанс? Не только разобраться, но и попробовать заново. С того места, на котором всё оборвалось. Мы потеряли столько лет, потому что были оба слишком гордыми и глупыми. А когда уже взялись за ум, долбаные сложившиеся обстоятельства всё нахрен порушили.

— Обстоятельства по имени Алина? — издевательски кривится Иволгина.

— Да. Так.

— Мир, — чуть спокойнее говорит Наташка, и как пить дать — это не сулит ничего хорошего. — Остановись. Тебя, блин, заносит на поворотах. Услышь уже меня: мне это всё не нужно. Я прошла через брак, развод и только-только прихожу в себя и начинаю нормально жить. Не до драм.

— То есть ты не хочешь быть со мной? Я правильно понимаю? — упорно уточняю самый важный вопрос. Тот, от которого зависит всё.

— Мир...

Иволгина колеблется. Глаза мечутся, губы сжимаются в тонкую линию, брови сдвигаются к переносице.

— Ответь на вопрос, — настаиваю