Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

Он берет пузырек. Его пальцы касаются моих, и я снова чувствую этот разряд тока. Воспоминание о коротком, но очень ярком поцелуе вспыхивает так, что кажется, это произошло только сейчас.

Кайан делает глоток, морщится от горечи, но выпивает все до дна.

— Гадость, — констатирует он, ставя пузырек на стол. — Но… спасибо.

— Обращайтесь, — я слабо улыбаюсь. — У меня еще много рецептов от головной боли.

Кайан смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Боюсь, Элис, вы — моя главная головная боль, — произносит он.

Я позволяю себе посмеяться.

— Вы, знаете ли, тоже не идеальны. Кофе будете?

Кайан смотрит на меня с таким выражением, словно я предложила ему съесть живого Бродягу.

— Кофе, — повторяет он, и интонация его звучит так, будто это слово он пробует на прочность. — Вы серьезно?

— Да. Он усиливает био… Кхе-кхе…

Я делаю вид, что закашлялась, потому как только что чуть не выдала шадхару лекцию о том, как кофеин увеличивает биодоступность салицилатов и усиливает обезболивающее действие. Вряд ли Элис могла это знать, и тем более вряд ли Кайан что-то из этого бы понял. Неубедительно.

— Он тоже спасает от мигрени, — продолжаю я. — Но не всех. Тем, кто вредничает и язвит — не помогает.

— То есть вам тоже бесполезно его пить при головной боли?

Я фыркаю и отхожу к полке, куда Марта поставила баночку с зернами.

— Да ладно вам, шадхар, — снимая крышку, говорю я. — Неужели вы не чувствуете, какой запах? У Рейнара явно хороший вкус. Кофе очень ароматный.

— Рейнар вообще молодец, — выплевывает недовольно шадхар, но с места не двигается, не уходит, дверями не хлопает.

Я расцениваю это как согласие. Перемалываю зерна в небольшой мельнице и засыпаю в джезву. Это словечко всплывает из памяти Элис, сама бы я назвала эту штуку туркой. Заливаю все кипяченой водой комнатной температуры — ну не рискну я делать кофе из водопроводной воды тут.

Я слышу, как Кайан чуть выпрямляется, когда по кухне расплывается аромат.

— Как голова? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Терпимо.

— Значит, немного лучше? — уточняю я.

Молчание. Потом — неохотно:

— Немного.

Я улыбаюсь в сторону огня. Жду, пока поднимется первая пенка, снимаю, даю осесть. Снова на огонь. Этот ритуал неожиданно успокаивает, словно вычеркивает из головы все: обрыв, когти, скользкие камни, его губы.

Нет. Не вычеркивает.

Я разливаю кофе. Себе — с большой щедростью добавляю молоко из маленького кувшинчика и три ложки сахара. Перемешиваю. Ему — ставлю чашку без всего. Потому что для результата нужно именно так. Ну и что-то мне подсказывает, что Кайан пьет черный кофе.

Шадхар смотрит на свою чашку. Потом на мою. Потом снова на свою.

— Вы будете это пить? — спрашивает шадхар, косясь на мой кофе.

— Да, — невозмутимо отпиваю из чашки. — Вам сделать так же?

— И испортить напиток? — Кайан придвигает к себе чашку, и я замечаю, с каким выражением лица он вдыхает аромат.

Как будто это — лучшее, что он нюхал за всю свою жизнь. Он делает глоток.

Пауза. Прикрытые глаза.

У шадхара темные длинные ресницы. Всегда завидовала мужикам: то, что нам приходится подчеркивать тушью, им дано он рождения.

Морщинка, уже привычная мне, между его бровей разгладилась — настой явно начал действовать. Кайану должно стать легче. Может, будет менее вредным?

— Улучшать, вы хотели сказать? — я решаю еще немного с ним поспорить. Интересно же.

— Портить, — повторяет шадхар, открывая глаза. — То, что вы там приготовили, к кофе отношения не имеет.

— Так же как то, что вы пьете, не имеет отношения к удовольствию, — я не удерживаюсь и смотрю на него поверх своей чашки.

В глазах Кайана — что-то похожее на искру. Не золото, нет. Просто живое, почти человеческое.

— Удовольствие — непозволительная роскошь для шадхара, — говорит он.

— А кофе — это необходимость, — отвечаю я. — Как и настой, который я вам приготовила. Вы не можете не признать, что вам после него стало легче. Головную боль нельзя терпеть.

— Вы ставите диагнозы так же уверенно, как накладываете повязки, — замечает шадхар.

— Это потому что я права в обоих случаях.

Он снова делает глоток. Смотрит в огонь. Молчит, но молчание это другое — без привычного колючего напряжения. Просто тишина двух людей, которым не обязательно говорить.

И это греет душу. Кажется, что стол, который разделяет нас, стал короче. Что стоит нам протянуть друг у другу руки, и мы сможем соприкоснуться кончиками пальцев.

Но страшно — что будет, когда между нами сломается лед привычного противостояния? Нужно ли это?

— Вы молодец, неара Торн, — вставая, произносит шадхар. — И спасибо.

В этот момент я сама еле могу поднять челюсть с пола, поэтому не успеваю ничего ответить Кайану, когда он покидает кухню.

Я еще некоторое время смотрю на тлеющие угли в печи, а потом возвращаюсь в спальню. Снова привычный ритуал: подбросить дрова в камин, умыться, проверить, что Бродяга уже устроился у меня в ногах.

— Хватит толкаться!

— Подвинься, мне даже лечь некуда!

— Вот нечего было шадхара защищать, спал бы сейчас там!

И, наконец, залезть под два одеяла.

Журнал матери Элис оставляю рядом с горящей лампой. Почитаю утром.

Несмотря на все переживания дня и кучу мыслей, клубящихся в голове, засыпаю быстро и без сновидений.

Из оранжереи доносится стук молотка и время от времени бормотание Бенджи. Он сделал все, что приказывал шадхар, и уже позаботился об Ониксе. Кстати, сам Кайан оседлал коня и уехал куда-то, приказав на улицу без него даже носа не высовывать.

Нового снега не выпало, чистить дорожки было не нужно, поэтому Бенджи решил не тратить время впустую. Он взял инструменты и осмотрел основные проблемы, отметив для себя, с чего начать.

Я попросила его не рисковать и быть аккуратнее, тем более что рука еще не зажила.