Ненужная жена. Хозяйка кошачьего приюта - Алиса Князева

Я знаю, что сейчас ему хорошо, но это не оправдывает того, какой же он козёл!

— Ищи себе новую жену, Кайндар!

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу этого сделать, — наклоняет голову к плечу. — Единственный известный мне способ разорвать брак — смерть одного из нас.

— Тогда мне всего лишь стоит подождать, когда ты захлебнёшься в черноте своей души!

— Вероятно, — он улыбается. — Вот только ты забыла сколько тебе на самом деле лет. Умру я, умрёшь и ты.

Хотелось ещё много всего сказать, но я боюсь сорваться. Поэтому переступаю порог своего дома и захлопываю дверь с такой силой, что эхо разносится по всему поместью.

Ноги не слушаются, я почти бегу, не разбирая дороги, лишь бы оказаться подальше от крыльца, от него, от этого невыносимого поцелуя, который всё перевернул внутри меня.

Как он посмел? Сначала отвергнуть меня, а потом…

Слёзы застилают глаза, я едва различаю коридор перед собой. Первая попавшаяся дверь. Влетаю внутрь, захлопываю и прислоняюсь к дереву спиной, словно боюсь погони. Но никто не гонится за мной. Кайндар ушёл. Получил, что хотел и ушёл.

Мои колени подкашиваются, и я медленно сползаю по двери на пол.

Его слова после поцелуя словно клинки, пронзившие меня насквозь. Холодные, чёткие, отрезвляющие. Произнесённые тоном, не допускающим возражений. А я стояла, оглушённая, с горящими губами и разбитым сердцем, не находя слов.

Боль охватывает меня целиком, словно приливная волна. Не физическая — хуже. Она начинается где-то в центре груди и расходится по всему телу, пульсирующая, всепоглощающая. Я задыхаюсь от неё, хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Господи, как это может так болеть? Почему после стольких недель одиночества, всех слёз, которые я, казалось, уже выплакала, ощущается так, словно он отверг меня только что, впервые?

Рыдания вырываются из груди, и я больше не пытаюсь их сдерживать. Здесь некому меня слышать, видеть, как я разваливаюсь на части. Всхлипы переходят в глухой вой.

Этот поцелуй… Он был настоящим. В нём было столько страсти, отчаяния и… любви? Или мне только показалось?

Может, я просто увидела то, что хотела увидеть? Но его руки, державшие моё лицо с такой нежностью, губы, искавшие мои с таким голодом — это не могло быть притворством. Не могло.

Нет. Я просто дура, которая всё ещё хочет верить в лучшее. Не было в них никакой любви. Я нужна ему, чтобы избавиться от тёмной энергии, вот и всё.

Воспоминание вызывает новую волну рыданий, таких сильных, что я сгибаюсь пополам, обхватывая себя руками, словно пытаясь удержать что-то, что рвётся наружу. Моё тело сотрясается, я не могу остановиться. Горло саднит, глаза жжёт от слёз, голова пульсирует от боли, но всё это ничто по сравнению с тем, что творится внутри.

Семьдесят лет брака. Семьдесят лет я просыпалась рядом с ним, засыпала в его объятиях, делила с ним радости и горести. Я знаю каждую линию его тела, шрам, каждую морщинку вокруг глаз, которая появляется, когда он улыбается.

А теперь он смотрит сквозь меня, словно я призрак. Словно наша любовь никогда не существовала.

— За что? — шепчу я в пустоту комнаты, и мой голос дрожит и ломается. — Что я сделала не так? Почему ты больше не любишь меня?

Перебираю в памяти каждый момент, разговор, ссору, пытаясь найти тот поворотный пункт, когда всё начало рушиться. Но не могу найти. Мы стали чужими друг другу. Что его чувства угасли. Я до сих пор не могу поверить, что всё происходит на самом деле.

Это должна была быть ошибка, дурной сон, из которого я вот-вот проснусь. Но я не просыпаюсь.

Вместо этого я здесь, в этом полуразрушенном поместье, где каждый скрип половиц и шорох ветра в старых стенах напоминает о том, что я одна. Что мужчина, которому я отдала всю себя, больше не хочет меня.

А теперь этот поцелуй. Проклятый поцелуй, который на мгновение вернул надежду, только чтобы потом уничтожить её окончательно.

— Я ненавижу тебя, — шепчу сквозь слёзы, не зная, к кому обращаюсь — к Кайндару или к себе самой за то, что всё ещё люблю его, несмотря ни на что. — Ненавижу…

Но это ложь. Я не могу его ненавидеть. Даже сейчас, когда боль разрывает меня на части, я не могу заставить себя почувствовать к нему ненависть. Только бесконечную, всепоглощающую тоску. И любовь — глупую, упрямую любовь, которая отказывается умирать, как бы он ни старался её убить.

Почему я не могу просто отпустить? Почему каждый раз, когда я думаю, что начинаю забывать, достаточно одного его взгляда, чтобы всё вернулось? Почему мне кажется, что часть меня умрёт, если я действительно перестану любить его?

Потому что я прожила с ним целую жизнь. Наверно для человека неправильно жить и не стареть. Мы не способны вынести дар времени, которым награждает нас метка истинной пары.

Люди должны умирать, когда приходит время, а моё — замерло.

— Пошёл ты, Кайндар, — беззвучно шевелятся губы. — Умрёшь ты, умру и я? И пусть. Может это и есть самое правильное.

Слёзы всё текут, но уже тише, медленнее. Не потому, что боль утихла — просто я слишком истощена, чтобы рыдать с прежней силой. Моё тело обмякло, плечи поникли. Я чувствую себя пустой, выжатой до последней капли.

И именно в этот момент я ощущаю лёгкое прикосновение к своей руке. Вздрагиваю и поднимаю взгляд.

Глава 33

Передо мной сидит кот — крупный, ярко-рыжий, с белыми «носочками» на лапах и пронзительными зелёными глазами. Тот, с кем мы успели и поссориться, и помириться. Про себя я называла его вожаком кошачьей стаи. Он смотрит на меня с каким-то непостижимым спокойствием, склонив голову набок, словно пытается понять причину моего горя.

— Откуда ты взялся? — спрашиваю я, всхлипывая и пытаясь вытереть слёзы. Лицо наверняка опухло и покраснело, глаза болят от плача.

Кот моргает — медленно, значительно, — а затем, не дожидаясь приглашения, запрыгивает мне на колени. Я замираю, не зная, как реагировать. Он поворачивается несколько раз вокруг своей оси, устраиваясь поудобнее, и, наконец, укладывается клубком, положив голову мне на руку. Его тело тёплое, почти горячее, а шерсть мягкая и пушистая.

Он начинает мурлыкать — низкий, вибрирующий звук, который я скорее чувствую, чем слышу. Вибрация проникает в меня, словно пытаясь рассеять