Виктория. Вспомнить себя - Раяна Спорт

воссоединения, я увидела, как в мужчину, словно молния, летит тарелка. Она с оглушительным звоном разбилась о каменную стену грота, едва не задев его лицо. И тут же, словно пробудившись от спячки, женщина-наг, с яростью, присущей настоящим воинам, высвободила свои изогнутые мечи-полумесяцы и с боевым кличем бросилась на Олафура.

— Стой, Надин! — отчаянно крикнул недавний узник подземелий, каким-то чудом увернувшись от смертоносного клинка.

— Предатель! — вторя ему, но уже с неистовой злобой, возопила женщина-воин, вновь бросаясь в атаку.

Ее наряд, сотканный из струящихся полотен небесно-голубого цвета, казался мне живым. При каждом ее движении, словно вторя ритму боя, мелодично трещали вплетенные в ткань железные пластины — крошечные, но явно не бесполезные щиты, призванные отражать удары.

Волосы женщины-нагини, заплетенные в две массивные косы, украшенные острыми, сверкающими элементами, хлестали воздух с такой силой, что я едва успела увернуться от их стремительного полета. К счастью, рефлексы Таруна оказались на высоте — он молниеносно оттолкнул меня к стене, подальше от этой бушующей стихии, развернувшейся прямо передо мной.

— Я все объясню, — увернувшись от очередного выпада и взяв в руки метлу, защищался Олафур.

— Как ты посмел вернуться сюда?! — крик, полный обжигающей ярости, вырвался из груди женщины. Ее некогда прекрасные черты исказились гримасой гнева, словно сама красота отринула ее в этот момент.

— Я вернулся к тебе, милая, — объяснялся мужчина между ее выпадами.

Внутри нагини бушевала буря. Я чувствовала, что, если бы этот заросший, но почему-то вызывающий уважение своей сдержанностью мужчина, решил перейти в наступление, это стало бы настоящей бойней. Но Олафур, несмотря на свой звериный облик — заросший, как обезьяна, с хвостом, извивающимся словно у змеи — вел себя с поразительной выдержкой.

— Ты предал нас! Предал нас всех! — продолжала орать нагагиня, пытаясь достать клинком извивающегося ужом Олафура.

— Да прекрати ты, Надин! — легонько отшвырнув ее, пытался утихомирить Олафур. — Хватит!

Меня поразило то, как буднично смотрели на все творившееся здесь безобразие остальные жители поселения. Они словно и не замечали развернувшегося передо мной скандала и продолжали выполнять свою работу: кто-то шил, кто-то вязал, кто-то чистил рис, одна женщина перебирала просо. Среди мужской половины тоже кипела работа: пожилой мужчина методично разделывал пойманную рыбу, а другой, сгорбившись, подбрасывал дрова в печь, разжигая огонь.

Но среди этой картины умиротворенного труда, словно яркая вспышка тревоги, выделялись глаза молодой полненькой девушки. В них плескался неподдельный ужас, отражая всю тяжесть происходящего. Я видела, как ее тело сотрясалось от невидимой дрожи, а губы сжимались в попытке удержать рвущиеся наружу слезы. Она отчаянно боролась с охватившим ее мандражом, пытаясь обрести хоть какое-то подобие спокойствия.

К счастью, ее подозвала к столу одна старушка и попросила помочь. Я не расслышала имен, однако, что бы та не сказала, это вывело из ступора молодую впечатлительную барышню.

Наш приход в этот слаженный гармоничный мир явно оказался некстати, будто своим вторжением мы нарушили его идиллию. Что, впрочем, так и было.

Но вернемся к нашим влюбленным.

— Я люблю тебя, и ты это знаешь! — с этими словами Олафур, словно разъяренный бык, бросился вперед, размахивая метлой, которая в его руках тут же распалась на две крепкие палки.

Их контраст был поразителен, словно сама судьба решила сыграть злую шутку, сведя вместе столь разных существ. Он, коренастый и будто бы дикий зверь, весь покрытый густой шерстью, казался ниже ее, хотя точное сравнение было затруднительно без возможности измерить их змеиные хвосты. Она же, напротив, была воплощением грации и силы — высокая, стройная, с гибкостью лани. Ее голубые глаза, подчеркнутые черной сурьмой, метали молнии, а весь ее облик излучал мощь богини войны, вызывая трепет и благоговение.

— Я не верю тебе! — выкрикнула Надин, все еще сверкая в гневе глазами.

Только вот я услышала в ее голосе нотки отчаяния, выдававшие ее внутреннюю борьбу. Казалось, оборона, которую она так упорно держала, начинала рушиться.

— Надин, — бросив в сторону останки метлы, Олафур схватил ее за руки, тем самым, не дав им разорвать ему глотку, — мне нет нужды тебя обманывать.

Откуда-то сбоку до моих ушей долетела усмешка. Повернув голову, столкнулась со смеющимися глазами Орагона. Он и еще несколько нагов, что встретили нас на поляне, уже вернулись к своим обязанностям. Лишь Вия нигде не было видно.

Олафур с Надин долго смотрели в глаза друг другу, прежде чем женщина позволила обнять себя. И эта часть воссоединения была в точности из моих фантазий: обмякшая воительница и прощенный влюбленный. Хотя так ли на его быстро простила, остается вопросом. Скорее всего просто дала волю чувствам, ведомым лишь тем, кто ждет годами, лилея надежды на личное счастье.

Тарун, откашлявшись, опустился на стул за массивным деревянным столом. Его жест был красноречив: театральная пауза окончена, настало время утолить голод.

"Мужчинам не свойственны драмы," — пронеслось у меня в голове, словно оправдание или наблюдение.

Именно в этот момент, когда напряжение схлынуло, я позволила себе отвести взгляд от воссоединившейся парочки и в полной мере оценить обстановку. Быт нагов, еще недавно такой цельный, теперь носил следы недавней стычки, напоминая о буре, которая лишь на мгновение нарушила их покой.

Мы оказались в исполинской пещере, напоминающей огромный зал, где, как я уже упоминала, царила атмосфера коллективного труда. Казалось, каждый здесь занимал свое строго определенное место и, словно по невидимому сценарию, монотонно выполнял заученные до автоматизма действия, внося свой вклад в общее дело. Это был мир идеальных пчел-тружеников, где я невольно чувствовала себя в нем совершенно чужой. Мне было трудно представить, какое место я могла бы занять в этом слаженном механизме, ибо даже в самых смелых мечтах не могла представить, чем бы занялась здесь.

В отличие от меня, Тарун, казалось, совершенно не задумывался о своем положении. Он, привыкший с рождения к дворцовой роскоши и беззаботной жизни, явно не испытывал никакого беспокойства. Мне кажется, ему даже в голову не приходило, что все блага, которыми он так легко пользовался, были результатом титанического труда всего народа. Сейчас он просто сидел, ожидая, когда еда материализуется перед ним на серебряном подносе, словно по волшебству. И это его безмятежность так контрастировала с моим внутренним смятением, что подчеркивала пропасть между нашим восприятием мира.

Однако вернемся к описанию пещеры. Это было величественное пространство, высеченное самой природой. Камень, словно податливая глина в руках искусного скульптора, был изваян ветром в причудливые формы. В памяти всплыло определение — "эоловые рельефы", названные так в честь древнегреческого бога ветров, Эола. Эти образования, словно застывшие волны, покрывали стены и потолок,