Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

про Егупова, да только толку в этом чуть. Ну ответит, что Егупов невысок ростом да рыж, это Матвей и сам знает. Вряд ли дядька ему портрет егуповский пришлёт… И идти то письмо по осенней распутице только до Смоленска больше месяца будет.

Впрочем, написать всё одно стоит, надо использовать любые возможные средства.

Почти силком он заставил себя лечь — от недосыпа могла разболеться голова, что нынче совсем уж некстати, — но возбуждение уснуть не давало, тело будто иголками покалывало, он ворочался на своём сундуке и задремал лишь под утро. На службу опоздал, получил заслуженную выволочку от Кононова, но почему-то даже не расстроился.

— Что-то ты, Матюха, опаздывать стал. Небось, всю ночь купчиху свою ублажал? — усмехнулся Прохор, оглядев его. — Больно вид у тебя томный. А глаза блестят.

— Съехал я от жабы этой, Прохор Петрович! — Матвей радостно улыбнулся.

— Да ну? Нешто отпустила? — удивился Прохор.

— Какое там! Сбежал, точно варнак[2] с этапа. Среди ночи, покуда спала, поклажу собрал и дёру.

Прохор хмыкнул недоверчиво, но одобрительно. На физиономии светилось насмешливое ехидство, ему явно хотелось продолжить исследование на тему Матвеевой личной жизни, однако, покосившись, на сидевшего за соседним столом Кононова, Прохор поморщился, будто от зубной хвори, и постно проговорил:

— Ладно, Матюха, давай за работу. Допросов нынче у нас не будет, зато надобно ответ в смоленскую губернскую канцелярию отписать. По вчерашнему доношению на купца Хлопова. Его высокопревосходительство велел, чтоб сами не расспрашивали, а за крепким караулом к нам везли. Да поторопись, надобно бумаги нынче же отправить.

— В Смоленск? — Матвей вскинулся.

— Ну да. В канцелярию генерал-губернатора.

— Прохор Петрович, а нельзя ли мне с нашей почтой канцелярской письмо дядьке отослать?

— Отошли. Бумажкой больше, бумажкой меньше — кому какая разница. Их, чай, не на вес возят.

* * *

[2] каторжник

* * *

Двадцать третьего октября Матвей снова опоздал на службу. С вечера после амурных утех, — сказал бы ему кто ещё полгода назад, что сие времяпрепровождение станет вызывать у него удовольствие, в морду бы дал — долго болтал с Маргаретой. Рассказывал о странном деле Ладыженского.

Буйные рыжие кудри, разметавшиеся по подушке, напомнили Матвею о несовпавшей примете, единственном противоречии, что не позволяло считать Егупова Ладыженским, и он посетовал на это.

— Говоришь, рыжий? — протянула та, задумчиво чертя пальчиком вензеля на его груди. — Есть такой порошок, который персидские женщины запаривают в горячей воде и наносят на волосы и ладони. Он придаёт шевелюре блеск и шелковистость, делает гуще и красивее, а если волосы светлые, окрашивает их в ярко-рыжий цвет…

Маргарета уж давно сладко посапывала, пристроив голову на его плече, а взбудораженный Матвей всё обдумывал историю с разных сторон. Утром служанка разбудила их на час позже обычного. Матвей подозревал, что таким манером вредная Марта пытается выдворить его из спальни своей госпожи. И куда только делась привычка просыпаться на рассвете?

Примчавшись на службу, красный и потный, как заезженная лошадь, Матвей готовился получить очередную головомойку. Однако его опоздания на сей раз никто не заметил. В конторе творилось нечто невообразимое — все тринадцать человек служащих оказались на месте. Но никто не работал — коллеги, сбившись в кучки, вполголоса что-то обсуждали. Быстро пристроив на гвоздь свою епанчу, Матвей подсел к Игнатию Чихачову.

— Что случилось?

— Ночью арестовали около двадцати человек гвардейских офицеров и унтеров. Все колодничьи избы заняли. Ушаков с ночи здесь, а сейчас совещается с князем Трубецким.

— За что их?

Чихачов пожал плечами.

— Уж, верно, не за то, что мух царским указом били… Узнаем.

К вечеру дело уже в общих чертах прояснилось — Пётр Ханыков и Михайла Аргамаков, офицеры Преображенского полка, были возмущены назначением регентом герцога Курляндского. Матвей, как обычно, писал протокол, но, кроме Прохора, на допросе арестованного Ханыкова присутствовали Ушаков и князь Никита Трубецкой. Ханыков, должно быть, был человеком прямым, от слов своих не отпирался. Сообщал прямо:

— За что отца с матерью государевых от правления отрешили? На что нам Курляндский герцог надобен? И без него есть, кому в регентах быть.

Он не отрицал, что собирался поднять свою роту, привести во дворец и арестовать Бирона с Остерманом и Бестужевым. На допросе всплыли новые имена, и в следующие дни арестантов в колодничьих избах прибавилось.

Матвей слушал с волнением, не мелькнёт ли имя Егупова, но про загадочного капрала Ханыков не упоминал.

* * *

Получив первое жалование, которое, как водится, выплатили с задержкой почти в два месяца, Алексей, наконец, решился сделать то, что собирался уже давно.

Поздним вечером в последних числах октября он отправился к знакомому дому. Старый отцовский дом стоял покинутым, окна были темны, парадная дверь закрыта наглухо. Поначалу ему даже показалось, что дом пуст. Однако, зайдя с чёрного хода, он заметил сквозь щель между ставнями едва различимый отблеск пламени и постучал в заднюю дверь.

Очень долго никто не открывал. Алексей, дрожавший от волнения и возбуждения, постучал трижды, прежде чем напряжённое ухо уловило далёкие шаркающие шаги, и спустя ещё полминуты лязгнул засов, и на пороге возник старый Аким.

В руке его была сальная свеча в медном подсвечнике, серая заплатанная рубаха до колен подпоясана верёвкой. Подслеповато щурясь, он с тревогой смотрел на Алексея.

— Никак заплутали, ваше благородие?

— Здравствуй, Аким.

— Не взыщите, ваше благородие, не упомню вас, — виновато проговорил старик.

— Ты снова меня не узнал, Акимушка.

Аким охнул, попятился, в сенях что-то загрохотало, он споткнулся и едва не упал.

— Свят… Свят… Свят… — закрестился прямо зажатой в руке свечой. — Кто ты?

— Акимушка, милый, это же я, Алёша.

И Алексей шагнул за ним следом в приоткрытую дверь.

— Да как же… Да что же… — бормотал слуга, еле слышно, продолжая истово креститься и пятиться внутрь. — Я ж любил тебя, как сына… Не тронь меня, батюшка!

И старик повалился без чувств.

Не понимая, что происходит, Алексей подхватил Акима на руки, отнёс в его каморку рядом с кухней и опустил на сундук, служивший старику постелью. Прислушался. В доме стояла тишина. Алексей выскользнул в коридор. Пары минут хватило, чтобы пробежаться по этажам и понять, что кроме старого слуги и его самого в доме никого нет.

Вернувшись в чуланчик Акима, Алексей стал приводить его в чувство. Побрызгал водой, притащил из кухни уксус, натёр старику виски, и тот, наконец, открыв глаза, вновь с ужасом уставился на Алексея.

— Аким, ну что ты? Нешто так и не признал? — Алексей погладил его руку. — Ну, Акимушка, давай же, опамятуйся. Это я, Алёша. Или ты позабыл меня?