Право имею - Айлин Лин

class="p1">Леонид Зимин, отмерев, обошёл стол кругом, наклонив голову набок. Тарасов остался на месте, сведя брови, и я видела, как он взглядом пытается проследить сочленения от верхнего крепления к головке и обратно.

— Это… — осторожно начал Леонид и осёкся. — Простите, Александра Николаевна. Верно ли я понимаю, это для черчения?

— Верно.

— А… — он указал пальцем на «руку», не решаясь коснуться. — А зачем ей столько «суставов»? Я видел похожий у зубного врача, и над больным вот так же ходила «рука» на шарнирах, только с буром на конце. Я, признаться, на неё со страхом косился. Как хорошо, что зубы у меня крепкие, ещё ни разу не подвели, Бог уберёг, — он едва сдержался, чтобы не перекреститься. — Не хотелось бы мне на то кресло угодить…

Глеб продолжал молчать и хмуриться. Он, в отличие от Зимина, не спрашивал, что это, — он пытался понять сам, и по тому, как у него подрагивала нижняя губа, я видела, что пока не выходит.

— Леонид Васильевич, садитесь. Берите карандаш, — подождав ещё немного, решила, что пора устроить демонстрацию.

Зимин сел, вынул из стакана карандаш и поглядел на меня снизу вверх, как ученик, в ожидании задания.

— Начертите горизонтальную прямую. Линейку прикладывать не нужно, она уже у вас под рукой. Вот эта, нижняя. Просто ведите.

Он приложил карандаш к нижней линейке и провёл линию в верхней части листа. Вышло ровно и без труда.

— Хорошо. А теперь проведите такую же внизу. В самом нижнем углу.

Он взялся за головку и повёл её вниз, через весь лист, в угол.

И остановился.

Карандаш он так и не приложил. Зимин смотрел на линейку, и я видела, как у него медленно поднимаются брови. Линейка, проехавшая с ним через весь лист, в нижнем углу стояла ровно так же горизонтально, как наверху. Он её не выравнивал. Не примерял к краю доски, вообще ни с чем не сверял.

— Она… — мужчина не договорил, вместо этого провёл нижнюю черту. Потом, не убирая руки с головки, сдвинул её вбок и провёл ещё одну. Затем посередине три параллельных линии за какие-то секунды, ни разу не сверившись с краем и не поправив угол.

Поднял на меня глаза, в которых читался чистый восторг профессионала, оценившего все перспективы.

— Глеб Андреевич, — позвал он севшим голосом, не оборачиваясь. — Глеб Андреевич, гляньте только…

Тарасов уже стоял рядом, он мягко положил руку на плечо другу, чтобы тот уступил ему место, сев, взялся за головку, провёл её по доске: вверх, вниз, наискось, в один угол, в другой. Линейка всюду держала горизонт. Перестал водить, замер и принялся разглядывать «руку», те самые сочленения, которые рассматривал с самого начала.

— Постойте, — пробормотал тихо, больше себе, чем нам. — Постойте. Это же параллелограмм. Два плеча, и оба поворачиваются согласно, и потому, где бы ни стояла головка…- осёкся, потому что понял всё разом, и понимание это отразилось на его лице детским восторгом, я едва сдержала смех. — Он держит угол. Сам! Повсюду?

— Да, — подтвердила я.

— И вертикаль? — Тарасов вскинулся. — Вертикаль, Александра Николаевна?

— Верхняя линейка. Она под прямым углом к нижней и держит его так же. Угольник вам больше не нужен.

Глеб тут же начертил вертикаль и удивлённо засмеялся, как мальчишка, поймавший рыбу голыми руками.

— Да она же… да это же… Леонид Васильевич, у нас на одну рамку уходит по четверти часа, а тут…

— А косая? — перебил Зимин. — Если мне нужно тридцать градусов?

Я подошла, отпустила защёлку на латунном лимбе под головкой, повернула её, поймала по делениям тридцать градусов и снова прихватила защёлкой.

— Теперь обе линейки стоят под тридцать. И держат угол так же, как держали прямой.

Глеб Андреевич взял карандаш и провёл косую. Перенёс головку в другой конец доски, провёл вторую. Линии вышли идеально параллельными. Тарасов положил карандаш, выпрямился и потёр лоб ладонью.

— За день на этом можно сделать втрое против доски с рейсшиной. Если не вчетверо. И чище. И без промаха в углах, потому что угол ставится единожды и держится сам.

А Леонид, отодвинув Глеба, подтянул чистый лист, приколол его кнопками по углам и принялся, забыв обо всём, чертить: сначала рамку, потом сетку, а затем, войдя во вкус, правильный шестиугольник, поворачивая лимб с каждой новой стороной и приговаривая под нос что-то восхищённое и бессвязное.

— Леонид, дай и мне, — Тарасов даже забыл прибавить «Васильевич».

— Погоди. Ещё одну сторону.

— Дай, я тебе говорю!

Они едва не сталкивались локтями над доской, два взрослых человека с дипломами Технологического института, и пихались за единственный карандаш, как гимназисты за горбушку.

— Александра Николаевна, — Тарасов, наконец, оторвался и обернулся ко мне, и лицо у него было умоляющее. — Где это делают? Сколько стоит? Можно заказать ещё? Хотя бы по одному на каждого.

— Делают по моему чертежу. Над ещё одним столом уже работают. У каждого из вас будет свой.

— Как называется прибор? — полюбопытствовал Зимин.

— Первый образец именовался бегунком. У этого пока нет подходящего наименования.

— Александра Николаевна, бегунок шибко просто звучит, нужно название посолиднее, — обернулся к нам Глеб.

— Буду рада вашим предложениям, — улыбнулась я, в целом согласная с ним.

— Я придумаю. Дайте срок. Такой вещи нельзя без хорошего имени.

* * *

Интерлюдия

К Никитину, сотруднику «Нового времени», Пётр поехал не в редакцию, а в его собственную квартиру на Эртелевом переулке.

Это было обыкновение Сергея Фёдоровича: тайно-важных разговоров он не вёл ни в кабинете, ни в кофейне, где можно было невзначай быть подслушанным шпиком за соседним столом, ни тем более в курительной «Нового времени», где даже у голых стен были уши. Дома, по его выражению, он отвечал только за свою прислугу.

Дверь отворила пожилая кухарка в платке. Узнав Громова, она вежливо кивнула и молча отступила, освобождая проход.

В квартире витал дух дорогого табака и свежей выпечки. Громов прошёл в кабинет и застал Никитина за разбором корреспонденции. Хозяин дома сидел без сюртука, с подсученными до локтя рукавами.

Сергей Фёдорович был не моложе Петра Ильича, но казался старше: спина горбилась, под глазами от ночных корректур залегли коричневые тени, а светло-русые волосы у висков уже отдавали в серебро.

При появлении Громова он поднял голову и тут