Право имею - Айлин Лин

Так я проработала дотемна. Никто меня не беспокоил до шести вечера, лишь Мотя в обед тихо принесла поесть.

Тук-тук-тук, постучали в дверь.

— Александра Николаевна, — в кабинет заглянула Ольга, — вам пора собираться.

Я недоумённо вскинула голову…

— Ах да, бал… — вздохнула тоскливо, посмотрела на чертежи больницы и, неохотно собрав их в папку, поднялась. — Иду…

Облачившись в бальное платье, подошла к напольному зеркалу. Ольга подошла ко мне сзади, поправила складки на подоле и тоже посмотрела в зеркало поверх моего плеча. В отражении рядом со мной стояла женщина, которую сегодня никто не примет за графиню Оболенскую. Волосы гладко убраны, синее платье с закрытым воротником делало цвет её лица ещё бледнее и невыразительнее. Сегодня Ольга Аркадьевна будет моей компаньонкой.

— Не волнуйтесь, Александра Николаевна, я буду рядом, подскажу при необходимости имя, — едва заметно улыбнулась женщина, я благодарно ей кивнула, улыбнувшись ей в ответ.

Дядя ждал меня в приёмной, одетый сдержанно, но со вкусом в чёрный фрак и белый жилет, с безукоризненно повязанным галстуком. Вчера он ворчал, что посещать балы в его возрасте это чистой воды издевательство, но сейчас выглядел просто прекрасно и даже воодушевлённо. Впрочем, его можно понять, скука она такая, дама противная.

Оболенский, увидев меня, замер.

— Сашенька, — сказал он после паузы, — как же ты хороша! Глаз не оторвать… И очень похожа на свою матушку. В своё время она считалась первой красавицей петербургского света.

— Спасибо, дядюшка. Вы тоже выглядите просто великолепно! — улыбнулась я, нисколько не лукавя.

Я надела перчатки, шубу и под руку с Михаилом вышла из дома.

Сегодняшнее моё появление в свете можно было бы счесть опрометчивым, и даже глупым. И, понимая все риски, я всё-таки решилась. Во-первых, прятаться больше нельзя, Ольга не будет моим двойником всю жизнь. Во-вторых, я надеялась, что, как оно уже не раз бывало, память девушки проснётся при столкновении с чем-то знакомым. Для Александры Оболенской этот бал, разумеется, не был первым. В шестнадцать лет её уже вывозили в свет, представили множеству людей. Саша бывала на вечерах, балах, визитах, знала многих дворян в лицо. И был шанс, что при встрече с ними воспоминания девушки оживут и мне не придётся краснеть от стыда за неверно сказанную фразу.

Сани катили по промёрзшему вечернему городу. На Невском было людно, несмотря на лютый холод. У витрин ювелиров толпились любопытные, рассматривая сверкающие украшения; двери кондитерских то открывались, то закрывались, выпуская покупателей с ароматной выпечкой в руках.

Дом княгини Долгоруковой стоял на Английской набережной, фасадом к чёрной воде Невы. Двухэтажный особняк, портиком на четыре колонны и крытым подъездом смотрелся не самым большим на этой улице, но… При взгляде на него становилось понятно, что здесь живут весьма и весьма богатые и родовитые люди.

На ступенях лежала красная дорожка, у входа стоял швейцар в праздничной ливрее, а по обе стороны крыльца дежурили лакеи.

И вот наши сани, простояв в очереди, тоже подкатили к парадной лестнице.

Швейцар в красной ливрее с золотым позументом отворил дверцу, и мне в лицо ударил холодный январский воздух. У подъезда шумел разъезд: фыркали лошади, хлопали дверцы, но всё это отошло на задний план, когда над крыльцом под широким полотняным навесом я увидела стеклянные груши ровно светящих электрических ламп…

Долгоруковы показывали, что могут позволить себе будущее.

Михаил Константинович подал мне руку, отвлекая от созерцания и воспоминаний из прежней жизни, вдруг нахлынувших на меня.

В передней, отделанной тёмным дубом, было так же светло. Электричество стояло и в коридоре, ведущем к парадной лестнице. Но в боковых проходах всё ещё мерцали газовые рожки, и эта граница чувствовалась сразу: там, куда гости не ходили, оставались золото и таинственная тень, а по парадной дороге разливался белый, практически дневной свет, освещавший всё, даже самые мелкие детали.

Передав шубу слугам, я машинально оглянулась на зеркало. Платье в электрическом свете мерцало, вспыхивая серебром при малейшем движении. Мадам Лебрен знала своё дело, взятые деньги она отработала по полной.

Михаил Константинович поправил запонку и снова предложил мне локоть. Ольга пристроилась с другой стороны, на полшага позади.

Парадная лестница долгоруковского дома уходила вверх широким маршем чёрного гранита, с белыми мраморными перилами и тёмно-красной ковровой дорожкой посередине. На площадке между маршами висело очередное зеркало в золочёной раме.

Итак, вот я и прибыла на крещенский бал в дом матушкиной приятельницы. Ох, лишь бы не опозориться и не прослыть действительно чокнутой.

За приоткрытыми дверями, подле которых мы на мгновение замерли, слышались разговоры, смех, и игра оркестра.

Слуги распахнули перед нами створки, и мы шагнули вперёд.

Зычный голос распорядителя бала объявил:

— Граф Михаил Константинович Оболенский. Графиня Александра Николаевна Оболенская.

Народ повернулся к нам, заинтересованно смотря прежде всего на меня.

Бальная зала поражала размерами. Натёртый паркет отражал свет свечей пяти огромных люстр, две из которых перевели под электричество. Газовые рожки прятались вдоль карнизов. Свет получился неровным, но выгодным: он смягчал лица дам и оставлял углы зала достаточно тёмными, чтобы там могли пошептаться сплетники. Драгоценности на дамах сияли подобно звёздам. Каждая женщина пыталась перещеголять другую. Если не украшениями, то глубиной декольте.

— Прямо напротив, у дальней стены, хозяйка, княгиня Софья Александровна Долгорукова, в тёмно-фиолетовом, — зашептала Ольга, она была предупреждена, что у меня после лечения в психбольнице некоторые воспоминания размылись. — Рядом сын, князь Василий Романович. Его невеста Зинаида Сухово-Кобылина. Левее граф Сергей Дмитриевич Шереметев с супругой Екатериной Павловной, урождённой Вяземской. У второй колонны Юсуповы: княгиня Зинаида Николаевна и её муж, граф Сумароков-Эльстон. В голубом, с диадемой, — это она…

Я глазами следовала за её шёпотом, переводя взгляд с одного лица на другое и… воспоминания хлынули потоком, да так, что я сбилась с шага, едва не запутавшись в собственном подоле.

Я знала их всех, и даже тех, кого компаньонка не успела назвать.

Вот Зина Сухово-Кобылина в белом с серебром — мы вместе расписывали стенгазету в выпускном классе Смольного, у неё острый язык и слабые лёгкие, поэтому она редко танцует. А вон, у дальнего зеркала княгиня Барятинская, мать Лидии Барятинской. Саша с ней не то чтобы враждовала, но обходила десятой дорогой, пренеприятная завистливая барышня.

Взгляд метнулся к окну, где замер старик Голицын, опирающийся на резную трость, двоюродный матушкин