Право имею - Айлин Лин

княгине Софье Александровне, стоявшей у дальней стены под портретом покойного князя, — нынче я, как видишь, у самой Долгоруковой. Когда соберёшь список других, кому я будто бы не подхожу, прошу мне его непременно показать. Это будет, бесспорно, интересно знать.

Лидия побледнела. Её подруга открыла рот, но так и не подобрала слов.

— Прекрасного вечера, барышни, — добавила я и, спокойно развернувшись, в сопровождении подруг и Ольги Аркадьевны пошла к дяде.

— Саша, — восхищённо пробормотала Мария, — лихо ты её… Я тебя не узнаю!

Я ничего не ответила, просто слегка улыбнулась.

Глава 16

Я сидела у себя в кабинете и правила вычисления для главного входа лечебницы, когда в передней грохнуло что-то тяжёлое. Рабочие вернутся к ремонту лишь завтра, значит, шумит кто-то другой.

Из-за двери донёсся приглушённый, командующий голос: «Левее, голубчик, левее. Ножку береги. Так. Теперь поднимай по моей руке». Я, ведомая любопытством, отложила карандаш и пошла на голос.

Парадная дверь была распахнута, в переднюю заползал холодный воздух, а вместе с ним четверо широкоплечих мужиков в полушубках аккуратно вносили, как тяжелобольного, накрытый суконными одеялами, длинный предмет на ножках с медными колёсиками. Над ними распоряжался Алексей Митрофанович, письмоводитель Громова.

— Левее. Стой. Ровней. И теперь по моей команде! Раз-два.

Я открыла рот и не нашлась, что сказать, настолько меня удивила эта странная процессия.

В этот момент ко мне подошёл сам Пётр Ильич. В шубе, с инеем на бровях, с загадочной полуулыбкой на строгих губах.

— Александра Николаевна, добрый день. Куда прикажете внести?

— Я… — выговорила растерянно, — Пётр Ильич, что это?

— Не «что», а «куда», — он улыбнулся шире, блеснув ровными белыми зубами, в чёрных глазах читалось предвкушение. — Куда нести, Александра Николаевна? Всё остальное обсудим после.

Я снова посмотрела на длинное, закутанное «тело» и тут часть покрывала сползла, и я увидела тёмную, отполированную до зеркала поверхность с медной пластиной, на которой значилось: «Я. Беккеръ. С.-Петербургъ».

Кабинетный рояль работы Беккера. В передней моего дома.

— В большую гостиную, — хрипло ответила я, не узнав собственного голоса. — Там уже закончили красить.

— Слышали? — Алексей Митрофанович поднял руку, как дирижёр. — Голубчики, в большую гостиную!

— Идите за мной, только поверните инструмент боком, — донеслось до нас из-за моей спины. Я обернулась к Моте, посмотревшей на меня с хитрым прищуром. Она знала. И ничего мне не сказала. Вот же интриганы! Именно с ней Алексей Митрофанович сверялся, когда заранее обмеривал проёмы.

Я снова посмотрела на поверенного. Он глядел на меня выжидающе.

— Пётр Ильич, — медленно начала я. — Откуда это? Зачем?

— Откуда — с Английского проспекта, от Беккера, заказан мной сразу после Нового года, доставка задержалась из-за праздников. Зачем… Александра Николаевна, это мой подарок в ответ на ваши.

То, как он произнёс моё имя — негромко, но… баритон стал как бархат, а моё глупое сердце, замерев на секунду, сделало кувырок и забилось быстрее… И я не нашла в себе силы отказаться от такого в высшей степени неожиданного и щедрого дара.

Мужики тем временем повернули рояль в широкий проём гостиной, Мотя шла впереди указывать направление.

— Позвольте полюбопытствовать, — вновь заговорил Громов, когда мы шагнули следом за всеми, — как прошёл ваш первый бал за столь долгое время?

Я поморщилась, вспомнились духота, колкости Барятинской, шепотки остальных, танцы, от которых до сих пор гудели ноги.

— Сносно, — призналась, наконец. — В целом, скучно.

Его губы дрогнули в сдержанной улыбке, и он заметил:

— Оттого и я не охотник до подобных собраний. Вчера, признаться, собирался заглянуть ненадолго. Ради вас. Но меня задержали дела, не терпящие отлагательства.

Я мысленно споткнулась о его слова: картина не складывалась, и я, должно быть, чем-то себя выдала, потому что он, уловив моё замешательство, улыбнулся шире и пояснил:

— Я потомственный дворянин, Александра Николаевна. Род наш получил дворянство честью и службой, но титула за нами нет. На балы меня приглашают. Вот только многие принимают меня там с холодным, плохо скрываемым презрением.

Я остановилась, и он остановился тоже. В районе сердца шевельнулось нечто тёплое — было невооружённым глазом заметно, что это признание далось скрытному и сдержанному Петру Громову непросто.

— Пойдёмте, поглядим, куда Мотя распорядилась поставить рояль, — легко улыбнулась я, не став развивать тему.

В гостиной ещё стоял запах свежей краски и едва уловимой извести; пол был не натёрт, мебель ещё не готова, лишь у дальней стены белел одинокий мраморный столик. Туда, немного его отодвинув, по Мотиному указанию и поставили рояль. Сняли одеяла. Под ними оказалось чёрное, как беззвёздное небо, лакированное дерево с тонкой золочёной строкой по верхней кромке крышки. К роялю прилагалась низкая прямоугольная скамеечка, обтянутая чёрным сафьяном, с витыми ножками и регулировочным винтом сбоку.

Мужики стащили шапки, поклонились нам и тихо удалились.

Я же, заворожённая красотой инструмента, подошла к нему.

Будучи Еленой, я окончила музыкальную школу. Как и Саша Оболенская, бравшая уроки у седой мадам Леру. И я, Елена, и она, Александра, мы обе любили музыку.

Я медленно подняла крышку, под ней блеснул двойной ряд: белая слоновая кость и чёрный эбен. Тронула одну клавишу, потом другую. Звуки были чистыми, звонкими, но чувствовалось, что рояль ещё не разыгран.

Села на банкетку. Винт под рукой нашёлся сам собой; я подкрутила его на четверть оборота, под свой рост.

— Что вы будете играть? — тихо спросил Громов, и я даже не сразу сообразила, что он всё это время стоял там и ждал. Я вообще забыла, что у меня есть зрители.

Я не ответила, я просто сыграла. Выбрала «У камелька». Январский номер «Времён года» Петра Ильича Чайковского. У него только три месяца как остановилось сердце, и сейчас, в январе одна тысяча восемьсот девяносто четвёртого, по Петербургу всё ещё ходили женщины с чёрным крепом на муфтах, а на каждом домашнем концерте, как дань памяти, играли что-нибудь из его последних тетрадей.

В прежней моей жизни я, Елена, играла Январь Чайковского с пятнадцати лет — пьеса стояла у меня в выпускной программе…

«И мирной неги уголок ночь сумраком одела…»

Пушкинский эпиграф вспомнился сам, вместе с небольшой комнатой музыкальной школы и старым пианино с тугими клавишами. Я тогда думала, что впереди меня ждёт вечная любовь, интересная профессия… Впрочем, так оно и вышло — сыновей я любила больше