Свидание со смертью - Келли Крэй

22 ХЕЛЕНА

В обычных обстоятельствах я бы никогда не опустилась до шпионажа. Однако в текущей ситуации удержаться было просто невозможно.

Что еще мне оставалось делать после того, как меня похитили в стиле «Призрака оперы» и забросили в специальный сверхъестественный выпуск передачи «Тачка на прокачку»?

Хотя я устроила себе самостоятельную экскурсию по просторным апартаментам, которые по площади превосходили мои собственные раза в два, я все же удержалась от соблазна открывать ящики или заглядывать в шкафы — хотя их тут было не так уж много.

Неудивительно, что кроваво-красная в сочетании с чернильно-черной эстетика семейки Аддамс сохранялась по всему дому. Здесь повсюду красовались высокие кессонные потолки, темные деревянные панели, паркетные полы, бра, люстры и изысканная антикварная мебель.

В целом, моя экспедиция по покоям Смерти принесла лишь несколько новых крупиц информации о его персоне.

Помимо тяги к готическому декору, он, судя по всему, был музыкантом.

Кое-что общее у нас все-таки нашлось. Хотя я сама играла на укулеле всего пару лет и в основном перебирала струны, исполняя то, что называла «солнечными песенками» для детских часов чтения.

В его музыкальной комнате (потому что почему бы ей у него не быть?) на одной из стен висело несколько электрогитар — включая глубокую фиолетовую, подписанную Принцем, к которой я даже не посмела прикоснуться.

У Жнеца также имелась винтажная стереосистема и внушительная (не говоря уже о впечатляющей) коллекция винила, забивавшая полки от пола до потолка. И вот в пластинках я все-таки порылась.

Меня не должно было удивить то, что у него столь эклектичный музыкальный вкус, но я все равно поразилась. Возможно, потому что это (вместе с наличием у него ролика для одежды, сплошь — как ни странно — покрытого блестками) делало его, скажем так, более человечным, чем… кем бы он ни был.

Этот разношерстный набор жанров и общая обстановка комнаты меня изрядно забавляли, поскольку я попыталась представить, как он вытаскивает черные диски из конвертов, устанавливает иглу своими костлявыми пальцами, откидывается назад в ближайшем кресле с бокалом бурбона и расслабляется под нежные вопли металической группы Live Briefly and Fail, изучая треклист на оборотной стороне альбома Тома Уэйтса.

Но спектр того, что он считал усладой для ушей, простирался далеко за пределы метала и творчества Уэйтса.

Помимо сотен названий и категорий, я обнаружила здесь Вивальди, альбомы целой плеяды рок-групп, каждую пластинку Metallica, когда-либо выпускавшихся, Smashing Pumpkins, Radiohead, Билли Айлиш, Tool, Depeche Mode, Evanescence, Muse, The Cure и — чему Хантер был бы несказанно рад — My Chemical Romance, и это лишь малая часть.

Заметил бы Грим, если бы я незаметно подкинула сюда альбом Тейлор Свифт?

Пережила бы я его гнев, когда он это обнаружит?

Я хихикнула — правда, нервно — при мысли о том, как он с раздражением сдергивает с полки пластинку Тейлор 1989 (одну из моих любимых), прежде чем обратить ее в пепел адского пламени.

И почему эта картинка показалась мне такой… милой?

Выйдя в коридор, который кольцом охватывал центральную балконную комнату, где я очнулась, я снова обошла его по периметру. Этот круг подтвердил, что у Жнеца нет ни спальни, кровать в нем тоже отсутствовала. Зато у него странным образом — но к моему великому облегчению — нашлась ванная комната.

Насладившись возможностью привести себя в порядок, я вымыла руки и лицо в роскошной раковине из черного мрамора. Я попыталась укротить волосы, но без зеркала не могла быть уверена, что добилась хоть какого-то успеха. Зеркал в его доме водилось ровно столько же, сколько и окон — то есть ноль, что лишь подтверждало правоту Седрика насчет его отвращения к зеркальным поверхностям.

Это отвращение казалось мне бессмысленным, ведь то лицо, которое я видела, определенно заставляло кровь бежать быстрее. Может, он просто считал зеркала бесполезными из-за того, что они всякий раз запотевали от малейшего его приближения? Узнай я, что дело в этом, я бы удивилась куда меньше, чем его страсти к музыке.

У смерти также обнаружилась комната с косами — я даже не знала, как еще ее назвать. Я попыталась не испугаться, когда вошла в узкий коридор, по обе стороны которого тянулись два ряда совершенно непохожих друг на друга кос. Хозяин этого арсенала аккуратно расставил свои рабочие инструменты: их рукояти были зажаты в держателях в виде скелетных рук, торчавших прямо из стен. Лезвия были обращены к стене, отчего длинный отрезок полированного деревянного пола и путь к двери, ожидавшей в конце коридора — такой же красной, как и всё остальное в этой странной квартире, — казались капельку менее зловещими.

Я двинулась мимо этого пугающего строя, влекомая той самой дверью, дверная ручка которой повторяла форму еще одной костлявой руки. Эта была пустой и раскрытой ладонью вперед, словно приглашая кого-то на рукопожатие.

Когда я ухватилась за эту ледяную металлическую ладонь, та оказалась намертво неподвижной: она не желала поворачиваться ни в одну сторону, не опускалась и не поднималась, и при этом на ней не было ни защелки, ни замочной скважины. По крайней мере, с этой стороны.

Но у этой загадки должен был быть ответ, и раз уж это была единственная дверь во всем жилище, состоявшем из сплошных открытых арок, я могла сделать только один вывод: это выход.

Выход куда?

Пока я бросала взгляды то на ближайшую косу, зажатую в сомкнутом кулаке, то на раскрытую ладонь двери, в голову закрались мысли. Довольно любопытные мысли о том, не стоит ли сыграть в игру «Передай остренькое».

Я осторожно коснулась рукояти ближайшей косы, снизу вверх разглядывая массивное черное зазубренное лезвие, искусно выкованное в форме птичьего крыла.

— Шикарно, — прошептала я.

Может, раз уж я теперь знала, что судьба точит на меня зуб, мне не следовало баловаться с острыми предметами? Но с другой стороны, если мне суждено было погибнуть от рухнувшей на голову косы, разве я не стала бы жертвой одной из сотен тех кос, мимо которых уже прошла?

Я обхватила рукоять ладонями и слегка потянула. Затем с удивленным возгласом бросилась подстраховывать оружие второй рукой, так как костлявая рука на стене резко разжала пальцы, отпуская инструмент.

— Ого-го, — полупрошептала, полупрорычала я, отступая на шаг назад и с благоговением разглядывая прекрасное — и смертоносное — лезвие, одновременно поражаясь тому, каким тяжелым оно оказалось на самом деле. Серьезно, чтобы удерживать эту штуку вертикально, не говоря уже