Расколы и припевы - Девни Перри

Ряд фотографий перед сценой манил меня, и я подошла поближе, чтобы рассмотреть их. Ближе всего была фотография Нэн в рамке, на которой она стояла на коленях в своем цветочном саду. Она улыбалась, глядя на розовый куст, держа в руке ножницы. Кто будет ухаживать за этими розами теперь, когда ее не стало?

На следующем снимке были запечатлены она и мой дедушка на вечеринке в честь сороковой годовщины свадьбы. Она висела рядом с их свадебной фотографией.

У меня перед глазами все поплыло, когда я увидела следующее фото. Это была наша с Нэн фотография. Мы обе были в наушниках, и я высунула язык. Мои глаза были закрыты, а руки изображали рок-н-ролльный жест. Нэн улыбалась мне, ее лицо застыло от смеха.

Я понятия не имела, что кто-то сфотографировал нас в тот день, когда мы были дома у Нэн и дурачились. Это, должно быть, был Грэм. На снимке мне было семнадцать, и в те дни мы с Грэмом были неразлучны.

Я прижала руку к сердцу, потирая грудину, пытаясь физически прогнать боль, и тут из глаз потекли слезы.

Она умерла.

Нэн умерла.

А меня не было здесь, чтобы попрощаться.

Дверь за моей спиной открылась, и по церкви пронесся порыв ветра. Я не обернулась посмотреть, кто вошел. Я не хотела, чтобы кто-нибудь видел мои слезы, поэтому, спотыкаясь, отошла от фотографии. Мой каблук зацепился за ковер, и я споткнулась, но сумела удержаться от падения. Восстановив равновесие, я выбежала из святилища и исчезла за боковой дверью, которая вела в подвал.

Ванная там была хорошим местом, чтобы поплакать. Я уже делала это раньше. Поэтому я заперлась внутри и позволила слезам капать на клочок туалетной бумаги, надеясь, что моя водостойкая тушь продержится еще несколько часов.

Над моей головой раздались шаги и приглушенные голоса. Я глубоко вздохнула, сдерживая эмоции, и подошла к зеркалу, чтобы оценить ущерб. Мои глаза были красными, а нос опухшим. Губы бледными, а щеки в пятнах.

— Мило, — пробормотала я, в последний раз вытирая глаза и шмыгая носом.

Шум наверху продолжался, пока люди входили в церковь, но я задержалась в туалете, не желая выслушивать соболезнования или притворяться, что это не самое трудное, что я когда-либо делала.

Но по мере того, как шли минуты и приближалось десять часов, я поняла, что больше не смогу прятаться. Я выбросила сырые салфетки и вымыла руки. Дважды. Делала все возможное, чтобы не подниматься наверх и не прощаться.

Как папа мог вести службу? Как он мог стоять на ногах?

Как я собиралась петь?

Шум сверху начал стихать, так как люди, вероятно, сидели и ждали. Я сглотнула, заставила себя подойти к двери и распахнула ее.

С другой стороны на меня смотрела пара золотисто-карих глаз.

— Привет, — сказал Грэм, прислонившись к стене напротив ванной. — Так и думал, что найду тебя здесь.

— Мне нужна была всего минута. — Или двадцать. — Ты хорошо выглядишь.

Его взгляд скользнул по мне с головы до ног.

— Ты тоже.

На Грэме был темно-серый костюм, белая рубашка под ним была туго накрахмалена. Он держал руки в карманах, отчего его плечи в пиджаке казались невероятно широкими. Он выглядел так, будто без труда выдержит всю тяжесть сегодняшнего дня.

Я позавидовала его силе. Может быть, мне следовало украсть немного, прежде чем улизнуть из его постели прошлой ночью?

— Гм. Насчет прошлой ночи, я…

Он поднял руку.

— Нам не нужно говорить об этом. Не сегодня.

— Хорошо. — Не сегодня, но на самом деле он имел в виду «никогда».

— Ты собираешься сделать это сегодня?

— Не знаю, — призналась я.

— Я думал об этом. — Он оттолкнулся от стены. — Насчет песни.

— Да?

— Я думаю, тебе стоит спеть ее одной.

Одной? У меня отвисла челюсть.

— Что? Нет. Это не то, чего хотела Нэн.

— Она хотела, чтобы ты была здесь, Куинн. Не для того, чтобы спеть со мной, а просто чтобы спеть. Я думаю, она думала, что будет легче, если мы сделаем это вместе, но мы оба знаем, что ей бы хотелось, чтобы это была только ты.

Это происходило на самом деле? Он действительно так поступил со мной? Сейчас?

— Я… я не… но она попросила, чтобы мы спели вместе.

— А я говорю «нет». Ты должна петь одна.

Это из-за прошлой ночи. Потому что он попросил меня остаться — прошлой ночью, девять лет назад, — и я ушла. Он наказывал меня.

Пошел он к черту за то, что бросал меня сегодня.

— Ладно. — Я прошла мимо него по коридору.

Послышались его шаги, но бешеный стук крови в ушах заглушил шум.

Как он посмел это сделать? Как он посмел изменить все в последнюю минуту? Почему он просто не сказал, что не хочет петь с самого начала? Зачем репетировать и терпеть всю эту неделю только для того, чтобы в последний момент отказаться?

Неужели я действительно была такой ужасной, что он не мог просидеть рядом со мной три гребаные минуты?

Прошлой ночью он, казалось, был не против побыть во мне час, но не смог уделить мне и трех минут.

Мои руки были сжаты в кулаки, а челюсть крепко сжата, когда я поднималась по лестнице. Я была вне себя от ярости из-за Грэма, готовая вцепиться в эту ярость, чтобы она поддерживала меня весь день, но, когда я ворвалась в святилище и увидела два знакомых лица, стоявших рядом с нашей с Нэн фотографией, мой гнев испарился.

— Что вы здесь делаете? — У меня на глаза навернулись слезы.

Каштановые волосы Джонаса были аккуратно зачесаны назад, его худощавое тело обтягивал итальянский черный костюм. Без сомнения, это дело рук Итана, который стоял рядом с ним, протянув мне руку.

— Я подумал, что тебе может понадобиться друг. — Джонас обнял меня за плечи и притянул к себе.

Я не могла сдержать слез, которые капали на его костюм.

Большой палец Итана погладил тыльную сторону моей ладони, и когда я взяла себя в руки и подняла глаза, на его лице застыла добрая улыбка. Он выглядел красивым в своем голубовато-сером костюме, светлый цвет которого создавал прекрасный контраст с его темной кожей.

— Мы любим тебя.

— Ты в порядке? — спросил Джонас, когда я отошла и насухо вытерла щеки.

— Нет. Но я рада, что вы, ребята, здесь.

— Давай. — Итан указал подбородком на скамьи. — Покажи нам, где сесть.

— Хорошо. — Я отпустила руку Итана и повела их к секциям, отведенным для членов семьи. Джонас