Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Я почувствовала, как он усадил меня на стол, а его язык скользит между моих ног. Плавный, нежный, горячий. Как его губы обхватывают то самое место, где всё ещё бьётся отголосок пульса.

Глава 62

Он словно пил меня. До дна. Мой живот напрягся, дрожь пробежала по всему телу. Я закрыла себе рот рукой, чтобы не простонать в голос. Он упивался мной… А я упивалась им…

— Моя богиня, — послышался шёпот. — Как же я хочу тебя…

Его пальцы скользнули внутрь плавно, нежно и глубоко. Там, где ещё вчера был страх, теперь — влажная пульсация. Я почувствовала, как плоть сжимается вокруг него, предавая разум.

Я подалась бёдрами навстречу ему, понимая, что только так могу забыть обо всём на свете.

А потом кончила… Сладко сжимаясь и судорожно глотая воздух.

Внутри всё сжалось, будто душа пыталась вырваться наружу через это наслаждение. Я корчилась, царапала стол, рвала бумаги — будто пыталась уничтожить прошлое, чтобы в этом пепле родиться заново.

— Если я снова увижу яд в твоих руках — я не буду просить. Я возьму. И буду брать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как тебя зовут… — послышался голос.

Он держал мою голову, гладил волосы — не как любовник, а как палач, который знает: казнь — это акт милосердия.

Я сначала сжалась — не от отвращения, а от того, что я впитываю его прикосновения. Те, что я фантазировала ночью, пытаясь проглотить комок обиды за то, что у Мархарта всегда есть причина, чтобы не ложиться со мной в постель. Всё то, что я представляла, когда Мархарт храпел в соседней комнате.

«Ты пахнешь потом. Прими ванну!» — слышала я снисходительный голос мужа в своих воспоминаниях. И чувствовала отвращение к себе.

И теперь — этот зверь в маске делает то, во что я не смела верить: что меня можно хотеть, а не терпеть. Он принимает меня всю. Такой, какая я есть, несовершенная, живая, мокрая…

От этого знания внутри всё перевернулось — как будто яд смешался с противоядием, и вместо смерти — жизнь. Больная. Горячая. Нечестная.

Идти я не могла. Я превратилась в собственный пульс, в собственную дрожь, в собственную слабость.

Он отнес меня на кровать, разжёг камин и накрыл одеялом.

А потом исчез так же внезапно, как и появился.

Я лежала на кровати. Тело всё ещё пылало, поэтому я сбросила одеяло.

Что-то внутри меня ломалось. Словно я впервые заглянула в глаза своей тьме. И та шептала: «Ты должна жить. Плевать на всех. Живи. Наслаждайся… Не строй из себя мученицу. Никто этого не оценит!»

Шёпот собственной тьмы пугал меня. Я закрыла глаза, но вместо темноты увидела себя. Другую себя. С растрёпанными волосами, обнажённую, с расцелованными губами, с затуманенным от наслаждения взглядом, со следами его руки на груди. Я видела ту, которая готова кричать от наслаждения, отдаваться так, словно это последние минуты её жизни…

Нет! Нет! Это не я!

Она смотрела на меня, а я на неё… И я никак не могла её принять. Я не могла принять ту, которая опустилась настолько низко, что готова отдаваться мужчине, чьего имени она даже не знает…

— А толку с того, что ты пять лет отдавалась мужчине, чьих предков ты знаешь по именам до шестого колена? — хрипло смеялась она. — Что толку? Это не помешало ему отравлять тебе жизнь своими отказами. Это не помешало ему ранить тебя замечаниями и колкостями. Это не помешало ему завести любовницу и отравить тебя.

Я не ответила. Я сглотнула. Нервно.

И тут же дёрнула головой, чтобы прогнать видение.

Глава 63. Дракон

Я оделся, глядя на разбросанные бумаги, на осколки яда, которые поблескивали в лунном свете на мраморе. Мои руки натянули рубашку, застегнули камзол и набросили на плечи плащ.

Я замер посреди кабинета.

Моя рука судорожно сжалась, словно боль внутри была настолько невыносимая, что тело отказывалось принимать ее.

Я смотрел на стол, смотрел на бумаги, покачиваясь, словно от слабости.

Сейчас, когда ясность возвращалась в мою жизнь, я осознал, что только что наделал.

— Я уничтожил ее… Только что… Своими руками, — прошептал я, понимая, что мне нужен холод. Холод, который отрезвляет. Заставляет смотреть на вещи без иллюзий.

И я вышел из дома, глядя на темные окна, аккуратные балкончики со снежными шапками.

— Что ты наделал? — прошептал я себе, вспоминая, как обрушивал на ее бедра ремень, как сдавливал ей горло…

Перед глазами был тот момент, когда я, сделав несколько шагов по коридору, вдруг почувствовал, как дракон внутри дернулся, заревел, словно она в опасности. Я бросился обратно, видя, как она стоит обнаженная в лунном свете и переливает из одного стеклышка капельки яда в другое.

В этот момент я потерял голову.

Мне кажется, я ее ударил по руке. Я не помню. Я помню, что раздавил стекло с ядом под сапогом, как раздавил бы череп того, кто осмелился коснуться того, что принадлежит мне.

Я сжал руку до боли, словно пытаясь наказать себя за то, что осмелился так поступить. Но я не мог иначе.

— Ты решила умереть ещё раз? — прохрипел я, сжимая её горло. Не чтобы задушить. Чтобы заставить почувствовать пульс. Свой. Потому что теперь её пульс — это мой.

Она молчала. Но её тело дрожало — не от страха. От внутренней войны.

Я не церемонился. Я не мог. Потому что каждая секунда, пока она сомневалась, была пыткой. Потому что я знал: если она уйдёт — уйдёт навсегда. Не в другое место. В пустоту.

Когда я вошёл в неё — резко, без предупреждения, — она задохнулась. Не от боли. От глубины. От того, что её тело наконец-то перестало лгать.

— Ждёшь нежности? — зарычал я, вгоняя себя в неё до предела. — Её не будет. Кончилась нежность там, где началась твоя смерть.

Но я лгал.

Потому что каждое движение было молитвой.

Каждый толчок — поклонением.

Я не трахал её. Я вытаскивал её из могилы, в которую она сама готова была лечь. И вдруг я почувствовал, как ее бедра скользнули мне навстречу, словно умоляя меня…

И тут я забыл обо всем на свете. Забыл о том, что не хотел превращать ее в грязную шлюху, чтобы насладиться ею так, как требует моя плоть. Как то, о чем я мечтал, мои руки, мой член, мой стон — все воплощают в жизнь.

«Да. Вот