Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Одеяло легло на ее плечи, а я достал из кармана ее вторую сережку, поцеловал ее и положил на подушку, словно возвращая ей частичку ее достоинства, чести, гордости.

Я спустился на кухню, проверяя, есть ли у нее еда. Еда была, и я успокоился.

И теперь я возвращался в поместье, бесшумно закрыв окно в ее спальню.

Я вернулся в поместье, решив немного вздремнуть. Проверив кинжал под подушкой, я улегся на роскошную кровать. О, если бы она сейчас была рядом. Я бы обнял ее. И шептал дыханием в ее волосы, что она — моя. Навсегда…

Улицы научили меня тому, что спать безоружным — плохая идея. И теперь это стало моей привычкой.

Утром меня разбудил крик и стук в дверь. Голос Флори резал, как нож.

— Господин! Откройте! У меня важные новости!

Глава 66

Я проснулась оттого, что измученное тело спало так сладко, что даже не хотелось вылезать из-под одеяла. Я впервые почувствовала голод. Страшный голод, от которого свело желудок. Словно мое тело осознало, что оно хочет жить.

Я скинула одеяло, глядя на дрова в поленнице. И на догорающий красными искрами камин.

И тут я увидела на подушке мою сережку. Неужели упала? Я ощупала одно ухо. Пусто, а потом потянулась ко второму, слыша, как позвякивает сережка под пальцами.

Это была вторая. Вторая сережка.

Я взяла ее в руку, а потом подошла к зеркалу, вдевая ее в свое ухо. Словно мне вернули частичку меня.

Частичку чего-то важного…

«Это сделал он!», — пронеслось в голове.

Интересно, откуда он мог знать, что это одни из моих любимых сережек, которые, как я считала, всегда приносили мне удачу?

Прижав руку ко рту, я смотрела на то, как поблескивают драгоценные камни на свету.

И думала о том, откуда она у него. Я снова сняла ее, как вдруг увидела небольшое магическое клеймо со значком ломбарда. Это означало то, что украшение не новое. По закону ломбарды обязаны были информировать об этом покупателей.

Он выкупил ее. И вернул…

Эта мысль почему-то была такой приятной и трогательной, что я сглотнула.

В комнате было тепло, а я вышла в гардеробную, чтобы отыскать платье. Нацепив платье-халат, я направилась на кухню. В коридорах было зябко, а мне хотелось побыстрее поесть и вернуться в свою комнату.

Впервые за все время я пила не просто воду, а поставила чайник. И сделала себе яичницу с беконом и луком. Ее запах наполнял кухню, пока желудок подгонял меня: «Быстрее, быстрее… Я сейчас готов слона сожрать!».

Что-то изменилось во мне. А я не понимала, что именно.

До этого мне было плевать, поела я или нет. Но сейчас тело, словно вспомнило, что оно живое, требовало еды.

Дуя на вилку и обжигая язык, я проглатывала куски, чувствуя, как по телу пробегает волна приятного тепла. Чай согрел мои пальцы, как я направилась с кружкой чая по лестнице вниз, чтобы проверить почту. Сегодня должны приехать за платьями и за остатками картин. И книгами.

Теперь я хоть и чувствовала себя капитаном тонущего корабля, но я задумывалась о спасательной шлюпке. Ведь однажды у меня может быть и другой корабль. И не обязательно идти ко дну вместе с этим.

Я достала газету. Опять неприятное чувство сдавило горло. «Экстренный выпуск!». Я скоро вздрагивать будут от этой надписи.

Я развернула ее, пытаясь мысленно подготовить себя к тому, что увижу, как вдруг увидела несколько портретов. «Истории разрушенных жизней!», — прочитала я заголовок.

Кажется, я поперхнулась чаем, видя на фотографии ту самую старушку, которой я дала деньги на лечение сына.

«Я ни медяка не получила от банка!», — призналась сегодня утром миссис Маргарет Брэнниган. Одна из обманутых вкладчиков. «Мой сын болен, а я верила банку Лавальд! Я была у мадам Лавальд, но она ничего мне не дала! Поэтому я требую справедливости! Я требую, чтобы мне вернули мои десять тысяч! И я очень надеюсь, что милостивый король даст хоть какую-то компенсацию!»

Что? Что значит «ничего не дала»? А как же «вот вам десять тысяч»? А как же «храни вас боги!».

Я смотрела на нее с негодованием, читая, какими грязными эпитетами поливает меня эта женщина. И у меня рука дрожала от негодования.

Вся газета была посвящена историям. И на последней странице я увидела Анетт и ее семью. Утром они дали интервью о том, что ничего не получили. И требуют справедливости у короля. Только вот на руке Анетт сверкало обручальное кольцо. Они очень надеются на компенсацию от короля.

Я чувствовала себя растоптанной и оплеванной. От гнева у меня даже дрожали руки.

— Да лучше бы я выбросила эти деньги! Ей-богу! — закричала я, а холл многократным эхом повторил мои слова.

Слезы затянули глаза мутной пеленой. Слезы гнева и бессилия. Я швырнула газету на пол, возвращаясь в свою комнату.

Значит, король объявил, что частично будут гаситься долги. Видимо, с продажи поместья. И люди, потеряв стыд и совесть, даже те, кому я заплатила, громче всех визжат о том, что ничего не получили…

Глава 67. Дракон

Я смотрел на развернутую газету.

— Что? Эта бабка при мне получила деньги! — прорычал я, слыша, как за газетой вздыхает Флори.

Она отдала им свои серьги — не его, не банка, свои. А теперь эти же люди лгут в газетах, будто она их обманула. Как будто её слёзы — это реквизит, а не кровь, выжатая из сердца.

Меня тошнит от этой лжи. От того, что кто-то может дотянуться до неё взглядом.

Её боль — моя святыня. И если они думают, что могут использовать её ради нескольких монет, то лучше заранее заказать гроб.

— Кто-то пустил слух, что король будет выплачивать компенсации. Теперь всё — «бедные и несчастные». У всех в глазах слёзы. Деньги, как говорится, лишними не бывают!

Я пролистал газету.

Не нравилось мне, что мадам Лавальд мелькает слишком часто. Я сжал газету так, что бумага треснула по шву.

В горле пересохло — не от злости.

От того, что я вспомнил, как она стояла в снегу, дрожащая, с мокрыми от слёз щеками.

Как её пальцы цеплялись за мою перчатку, как за последнюю нить надежды.

А теперь они используют эту надежду, как грязную тряпку, чтобы вытереть сапоги.

— Поместье оценивают,