Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Он смотрел на меня, как на призрака, которого не ожидал увидеть в пустом доме. Еще бы! Мархарт был уверен, что убил меня, и дом пуст. Поэтому его глаза все еще выглядели как две круглые монеты, как у лошади перед обрывом.

— Ты жива!

Мархар шагнул ко мне, руки дрожали. Его пальцы потянулись обнять — как будто я была той самой Аветтой, что пять лет терпела его унизительные замечания и улыбалась гостям с разбитым сердцем.

— Убери руки! От тебя воняет! — дернулась я.

Но дело было не в запахе. Дело было в том, что насквозь провонял ложью. Потной, нервной ложью, обманом, лицемерием, страхом. И этот смрад, идущий от его тела казался тошнотворным.

— Ты… Ты выжила! — послышался его голос. — Я так рад… Я рад… О, Аветта… Я… Прошу тебя, не отталкивай меня…

Я отступила. Не с гневом. С отвращением. Вдруг я осознала. Возврождение начинается с тела. Не с души.

С тела.

Как после болезни.

С первым вздохом.

С первой съеденной ложкой бульона.

И со смертью борется не душа. Она ничего не может сделать. Со смертью борется тело. Кровоток, гормоны, нервные цепочки, пульс, дыхание.

И сейчас я почувствовала, что сейчас я — не душа. Сейчас я — просто тело. И поэтому ощущения стали ярче. Душа еще не пришла в себя. Но тело решило. Оно хочет жить.

— Ты рад, что я жива? — спросила я тихо. — Или тебе просто жаль, что деньги сбежали раньше, чем ты успел их потратить?

От этих слов Мархарт дрогнул, словно я попала в точку.

Он опустился на колени. Я видела это по тому, как его глаза метались: не на моё лицо, нет. На стол. На стены, где на обоях зияли прямоугольники бывших картин. Он всё ещё искал, где бы что взять.

— Аветта… прошу… — его голос дрожал. — Она меня околдовала! Она… это не я! Ты же знаешь, каким я был! Я не мог… я не стал бы…

— Ты стал, — перебила я, а тело вспомнило жар. Вспомнило судороги. — Ты не просто стал — ты радовался моей смерти! Лапал ее над моим телом, когда я корчилась в муках, рассуждал о том, что я — ничтожество, которое недостойно жить. Я освободила место для «лучшей женщины», так почему ты не с ней?

— Этого не было! — сглотнул Мархарт, падая на колени. — Тебе просто показалось… Знаешь, яд, он иногда дает помутнение… К тому же я… я не знал, что вино отравлено!

Внезапно его лицо скривилось, словно он сейчас заплачет.

Может, душа и пожалела бы его. Она у меня жалостливая, добрая, сострадательная. Но тело нет. Тело не прощало. Оно выражало свой протест подступающей тошнотой, словно даже воздух рядом с ним был отравлен.

— Прости меня, — простонал он, цепляясь за мое платье руками. — Прости… Она меня околдовала… Эта какая-то магия… Внушение… Я был не в себе… Понимаю, звучит странно, но я действительно был не в себе… Аветта, прошу тебя! Не отталкивай меня!

Я почувствовала, как по телу пробежала волна брезгливости. Он, после всего того, что случилось, пытается обратно влезть в мою жизнь, снова стать частью ее. И от этой мысли меня затошнило сильнее.

— Ты обчистил банк, — вырвалось у меня, и в этом слове не было боли. Только горечь — та самая, что поднималась из желудка, когда я корчилась на полу. — Я пять лет строила тебя. А ты? Ты стал тем, кого я боялась: пустотой в дорогом костюме.

Тело застонало, вспоминая неудобное кресло, напряжение в спине, слипающиеся глаза. Эти чувства словно снова ожили в моем теле. Я даже почувствовала, как у меня снова стало тянуть шею.

— Мархартом, который целыми днями рыдает возле портретов о том, что он не смог, не достоин продолжить семейное дело. Мархартом, который проклинал своего гулящего отца, бросившего все дела на мать, которая в этом слабо разбиралась, а сам стал таким же!

От гнева все внутри звенело. От ярости у меня тряслись руки. Я хотела сжать кулаки, броситься на него, ударить. Изо всех сил! Выместить ту боль, что я почувствовала. Выместить то разочарование, которое едва не довело меня до могилы, если бы не чудовище в маске.

При мысли о нем, тело откликнулось жаром внизу живота. Оно привязалось к нему раньше, чем душа. Тело не умеет любить. Любить умеет душа. А тело может только хотеть. И оно хотело его. Снова и снова.

— У неё оказался сообщник! — выдохнул Мархарт. — Она… она украла всё! Даже мешок с деньгами! Я остался ни с чем! Я…

Мархарт не вернулся, чтобы попросить прощения, не потому что любит меня, не потому что в нем взыграла совесть. Он вернулся — потому что больше некуда было идти.

Он поднял на меня глаза — в них мелькнула привычная просьба. Старая, избитая: спаси меня.

На миг — всего на миг — в груди дрогнуло что-то старое. То, что ещё помнило, как он плакал, прижавшись лицом к моему платью, когда кредиторы стучали в дверь. Но тут же — спазм. Желудок свернулся. Нет. Не сейчас. Не после яда.

— Ты думал, что я мертва, — сказала я, глядя прямо в эту жалость. — И уехал. А теперь вернулся, потому что понял: без меня ты — никто. Даже твоя драгоценная певичка тебя бросила и ограбила.

И впервые за пять лет я не почувствовала жалости. Ни капли. Только физическое отвращение.

В душе был холод.

Тот самый холод, когда понимаешь: любовь была иллюзией. Ты любила не человека — ты любила надежду, что он однажды станет тем, кем должен быть.

А он так и остался тенью.

Тенью, которая теперь стоит на коленях и просит убежища у того, кого сам же пытался похоронить.

Глава 73

— Да, но мы можем всё начать сначала! В доме еще есть что продать! — произнес Мархарт, осматривая комнату.

Желудок свело. От уверенности в его голосе. От внезапно вспыхнувшей надежды, которая появилась, как только он увидел меня живой. Я жива, а значит, обязательно что-нибудь придумают! Пять лет так оно и было. Но не сейчас.

— Ты понимаешь, что ты наделал? — спросила я. — Я не всесильная. И даже у меня есть предел!

В голосе лед. Металл. Лезвие.

Я даже во рту ощущала этот привкус металла.

— Да, но ты смогла