Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Не от страха.

«Ты мой», — прошептала каждая клетка моего тела.

И душа не смогла спорить.

Послышался хруст. Вторая рука. Потом нога. Следом еще одна нога. Герцог держал его как тряпичную куклу.

Я смотрела, как он ломает Мархарта, и душа кричала: «Это чудовище!»

Но тело?

Тело вспоминало его пальцы между моих бёдер, его язык на моём лоне, его ремень на моей шее.

И тело шептало: «Он твой. Он всегда был твоим. Даже когда ты ненавидела себя за это — ты хотела именно его».

Словно куклу он усадил Мархарта в кресло. Мархарт выл от боли, всхлипывал, задыхался…

Герцог подошёл ко мне. Медленно. Без маски. Без лжи.

— Ты нанял бандитов, чтобы они выколотили из меня долг, — прошептала я, чувствуя руку на своей талии.

— Не я, а мой дурак-управляющий. Новенький. Привык выколачивать долги для старого хозяина, — послышался голос герцога. А его кулаки сжались. — Ты скоро сама с ним познакомишься. И сама возненавидишь. Но в его жадности есть и положительные качества. В чем лично я сегодня убедился.

Душа не верила, но тело… тело верило ему. Оно чувствовало его близость и наслаждалось ею. Словно он — его хозяин.

— Ты думала, я позволю кому-то прикоснуться к тебе? — прошептал герцог, касаясь моей щеки. — Ты моя. Даже когда не знала моего имени. Даже когда боялась меня. Даже когда два раза отказала мне… Ты всегда была моей…

Он взял мою руку и приложил к своему сердцу.

— Слышишь? Оно бьётся только потому, что ты жива.

— А если бы ты не пришёл? — дрожащим голосом спросила я, глядя на Мархарта, умирающего от боли.

— Я всегда прихожу, — ответил он. — Даже когда ты просишь уйти. Я обожаю всё. Твои духи, твои туфельки, на которых не хватало пары жемчужин, твой вдох и твой выдох…

Внезапно его рука отпустила меня.

— Но ты можешь уйти, — сказал герцог, не глядя на меня. — Прямо сейчас. Я не остановлю. Но знай: если ты ступишь за эту дверь — я найду тебя. И буду рядом, даже когда ты об этом не будешь знать.

Я смотрела на него. Душа металась внутри, но тело шептало, чтобы он остался. Чтобы он не уходил. Никогда.

Его глаза внимательно смотрели на меня. Моё сердце начинало биться всё чаще, заглушая все мысли. Оно просто билось. В груди, в голове, в висках, словно не давая мне права подумать.

Я смотрела на дверь. На свободу. На ту самую жизнь, о которой мечтала, когда стояла в снегу, в слезах, в растрепанных чувствах с комком обиды в горле.

Но мои ноги не двигались.

Потому что я наконец поняла: свобода — это не бегство. Свобода — это право быть собой. Свобода — это право решать самой, с кем быть.

— Могу, — прошептала я, чувствуя, что тело не шевелится. Оно отказалось уходить. — Но не хочу… После всего, что я пережила, я не хочу. Я хочу поверить тебе, что это была ошибка… Тогда, с бандитами…

Я почувствовала руку на своем лице.

— А ты подумай сама, — прошептал его голос. — Разве я позволил бы кому-то прикоснуться к твоему телу? Позволил бы кому-то изуродовать его? Твое прекрасное тело, которое я боготворю настолько, что готов отсечь руку любому, кто посмеет его коснуться… Только я… Только я один… Твоя кожа — не для их грязных пальцев. Она — для моих губ, для моих пальцев. Твои слёзы — не для их ушей. Они только для моих губ… Останься со мной, веточка… Я обещаю, что ты забудешь о муках гордости… О муках совести… О раскаянии… Чтобы ты забыла обо всем, кроме меня…

Его рука скользила по моей щеке.

Его язык вошёл в мой рот, не спрашивая, не умоляя — забирая.

И я отдала. Не из слабости. Нет…

А потому что наконец-то узнала вкус правды: он — мой палач, он — моя молитва, он — единственное, что осталось от мира, когда всё остальное превратилось в пепел.

Я почувствовала, как его рука скользит к затылку, впивается в волосы, не позволяя отвернуться.

А я и не хочу. Я хочу больше… Больше… Еще больше… Я почувствовала, как слезы покатились по моим щекам от того, что я не могу насытиться.

Пусть видит, как я дрожу.

Пусть знает, что каждый мой вздох — его имя, что каждый стон — мольба о его прикосновении.

Я чувствовала, как задыхаюсь, словно он наполняет меня изнутри собой. Словно тело хочет вдохнуть его, попробовать на вкус. Я сошла с ума. Я правда рехнулась… Но это было так прекрасно…

Мой взгляд упал на кресло, в котором потерял сознание Мархарт. Он стонал от боли с закрытыми глазами.

— Он тебя смущает? — слышала я задыхающийся шёпот.

— Нет, — прошептал мой голос, но это говорила не я. Это говорила та самая тёмная часть моей души, которая не прощает. — Я хочу, чтобы это было здесь…

«Ты сходишь с ума! — кричала душа. — Это не ты! Ты не такая! Ты скромная! Добрая! Милосердная!»

«Но не со всеми! Только с теми, кто это заслуживает!», — отрезала я.

— Здесь! — повторила я, пытаясь заглушить стенания души. «А ты заткнись. Хватит. Ты пять лет жалела и холила ублюдка!», — резко произнесла я самой себе, и вдруг душа замолчала.

Я чувствовала, как моё платье падает на пол.

— Когда-то, кажется, так давно и совсем недавно, я лежала на полу в этой самой комнате, когда мой муж лапал и трахал свою любовницу, зная, что я стою на пороге смерти, — прошептала я. — Пусть он видит. Пусть слышит всё. Как слышала я! Пусть сквозь боль он слышит стоны, поцелуи… И знает, что его предали. Бросили. Что он не нужен. Пусть пройдёт мой путь… Это будет справедливо…

— Как ты хочешь? — послышался шёпот. — Я могу быть нежен… Если ты скажешь…

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как его руки усаживают меня на стол. Я смахнула брошенное перо, которое ещё недавно писало письмо страже.

Я бесстыже смотрела в стальные глаза герцога, видя, как они стали нечеловеческими, змеиными, холодными и одержимыми.

— Я хочу как тогда… — прошептала я, скользнув руками по пряжке его ремня. — Я хочу чувствовать всё… Я хочу снова кричать… Только уже зная твоё имя…

— Ты помнишь, как я целовал тебя там, в библиотеке? — прошептал он, сжимая моё горло. — Ты стонала, будто молилась. Ты что-то шептала… Как молитву…

— Да, я молилась, — призналась я. — Только не богам. Тебе.