Язык цветов - Анастасия Ковальковская

И в то же время растерянный.

— Кир… я…

Слова застряли. Она не могла сказать то, чего ещё не чувствовала.

Он понял. Конечно понял.

Это мелькнуло в его глазах — быстро, почти незаметно. И тут же исчезло.

Он легко улыбнулся и щёлкнул её по носу.

— Ладно, серьёзные разговоры запрещены до второй чашки кофе. Новое правило.

Она тихо выдохнула — с благодарностью.

— Кто это придумал?

— Я. Я тут главный по утренним глупостям.

— О нет…

— О да.

Он вдруг наклонился и быстро поцеловал её в щёку.

— Кстати, у тебя волосы торчат вот тут, — он показал жестом, — как у маленького взъерошенного воробья.

— Это модная укладка.

— Тогда я требую автограф у стилиста.

Она рассмеялась. Настояще. Свободно.

И от этого смеха в комнате стало светлее, чем от зимнего солнца за окном.

Позже поднос съехал куда-то на тумбочку, а они снова оказались под одеялом.

Разговаривали обо всём и ни о чём. Шутили. Спорили, кто из них больше занимает места в кровати.

— Ты спишь по диагонали, — возмущался Кир.

— Это стратегическая позиция.

— Это оккупация территории.

Она схватила подушку и легонько ударила его.

— Переговоры окончены.

— Ах так? Военные действия?

Через секунду они уже смеялись, пытаясь отбиться друг от друга подушками, путаясь в одеяле.

Кир вдруг поймал её за запястья и завалился вместе с ней обратно на матрас.

— Всё, ты проиграла, — заявил он торжественно.

— Это временное отступление!

Она смеялась так близко от его лица, что дыхание смешивалось.

Он смотрел на неё — живую, тёплую, смеющуюся — и в этом взгляде не было ни страха, ни напряжения. Только радость, что она здесь. С ним. Сейчас.

— Почему ты не на работе? — вдруг спросила она, всё ещё улыбаясь.

— У меня выходной, — ответил он. — И я собираюсь провести его со своей женой.

Он сказал это легко, но в голосе прозвучало что-то глубже.

— И что мы будем делать? — прищурилась она.

— Не вылезать из кровати, — серьёзно сказал он. И тут же, смеясь, уткнулся носом ей в шею. — Это официальный план.

— Кир!

Она снова рассмеялась, пытаясь отбиться, но уже без особого энтузиазма.

И впервые за долгое время её смех звучал не как защита.

А как счастье, которому она наконец позволила случиться — хотя бы на одно утро.

Выходной растянулся, как тёплый летний день — медленно, лениво, счастливо.

Они правда почти не вылезали из кровати.

Сначала — смеялись, прячась под одеялом, как дети, которые прогуливают школу. Потом Кир всё-таки утащил её на кухню, заявив, что «организмам нужен стратегический запас еды».

Они ели прямо с одной тарелки, стоя босиком на холодном полу.

— Ты украл последнюю клубнику, — возмутилась Агата.

— Это была спасательная операция. Я защищал её от тебя.

— От меня?!

— Ты выглядела опасно решительно.

Она фыркнула и мазнула ему по губам джемом. Он замер на секунду, потом медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё начинало таять.

— Ты сама напросилась, — тихо сказал он.

И через минуту они снова смеялись, убегая обратно в спальню, путаясь в пледе и чуть не врезаясь в дверной косяк.

В какой-то момент, между шутками, поцелуями и их смешной вознёй, Агата вдруг поймала себя на мысли:

Она не ждёт, когда всё закончится.

Не считает минуты.

Не прислушивается к тревоге внутри.

Ей хорошо.

По-настоящему.

Кир был рядом — тёплый, живой, внимательный. Он смотрел на неё так, будто до сих пор не верил, что она здесь, с ним, и можно просто смеяться, касаться, целовать без страха, что она исчезнет.

И в его прикосновениях больше не было осторожной просьбы.

Была радость. Жадная, светлая радость человека, который долго ждал — и наконец получил шанс быть рядом открыто.

Но самое важное — он слушал её. Каждое движение, каждый вдох. И от этого внутри у неё рождалось чувство безопасности, которого она раньше никогда не знала.

Она не думала, что может быть вот так — легко, тепло, без напряжения.

Что близость может быть не про доказательства.

А про удовольствие быть вместе.

Днём они всё-таки выбрались на улицу — в ближайшую кофейню, растрёпанные, сонные, смеющиеся без причины.

Кир держал её за руку так естественно, будто они делали это всю жизнь.

Она поймала своё отражение в витрине — и замерла.

Глаза светились.

Не от слёз.

От жизни.

И она вдруг поняла: это он.

Не потому что спас.

Не потому что был рядом в трудный момент.

А потому что с ним она снова начала чувствовать себя живой.

Вечером они снова оказались в кровати — усталые, счастливые, немного оглушённые этим днём.

Агата лежала на его груди, рисуя пальцем невидимые узоры по коже.

— О чём думаешь? — тихо спросил Кир.

Она улыбнулась, не поднимая головы.

— О том, что ты невозможный.

— В хорошем смысле?

— В очень хорошем.

Он усмехнулся и поцеловал её в макушку.

Кир не говорил громких слов. Не давил признаниями.

Но в том, как он держал её, как смотрел, как снова и снова тянулся к ней — было всё.

И впервые мысль о будущем не пугала Агату.

Потому что теперь, когда она думала о завтрашнем дне…

Рядом с ней был он.

И это казалось правильным.

Глава 27

POV Агата

Агата проснулась от запаха выпечки и голосов на кухне.

Она лежала ещё несколько секунд с закрытыми глазами, улыбаясь. Рука Кира тяжело и тепло лежала у неё на талии, дыхание щекотало затылок.

Голоса снова донеслись из кухни.

Женский. Знакомый. Родной.

Она резко приподнялась на локте.

— Кир… — прошептала она. — Это что, мама?

Он сонно поморщился, открыл один глаз и хрипло пробормотал:

— Мм… да… Я её впустил… Ты спала так сладко, что я не рискнул будить.

— Ты пустил мою маму в дом, пока я сплю?!

— Я был полностью одет! — тут же возмутился он шёпотом. — Почти сразу.

Она засмеялась и ткнулась лбом ему в плечо.

— Ты невозможный.

— Зато твоя мама теперь считает меня идеальным зятем. Я помог ей донести пирог. Это +100 к репутации.

На кухне было светло и шумно.

Мама стояла у плиты в их фартуке и что-то активно помешивала, будто была здесь хозяйкой уже лет десять.

— Наконец-то! — воскликнула она, увидев Агату. — Я уже думала, вы до обеда не встанете!

Агата смущённо улыбнулась и обняла её.

— Мам, мы просто… спали.

Мама выразительно посмотрела на Кира.

— Конечно. Я так и поняла.

Кир невинно поднял руки.

— Я молчу. Я вообще очень скромный