Испытание. Цена любви. - Ирина Чардымова

Обрушился ливень, такой сильный, такой беспощадный, что я за секунды промокла до нитки. Крупные, тяжёлые капли хлестали по лицу, по плечам, проникали под одежду ледяными ручейками. Но я этого почти не чувствовала.

Я бежала, сама не зная куда, не чувствуя ни пронизывающего холода, ни потоков воды, стекающих по лицу и смешивающихся со слезами. Мои ноги сами выбирали дорогу, уносили меня всё дальше от дома Максима.

Мне было так больно, что хотелось кричать, выть, да что угодно, лишь бы эта нестерпимая боль хоть немного отпустила. Она разрывала грудь изнутри острыми когтями, не давала дышать, перекрывала горло железной хваткой, пульсировала в висках мучительной дробью. Казалось, что моё сердце сейчас разорвётся на куски от этой невыносимой тяжести, от этого горя, которое невозможно было вынести.

Я бежала под проливным дождём, спотыкаясь о неровности асфальта, задыхаясь, хватая ртом воздух, но не останавливаясь ни на секунду. Бежала, пока в боку не закололо острой иглой, пока лёгкие не начали гореть огнём, пока ноги не перестали меня слушаться. Но я продолжала бежать, потому что остановиться означало осознать, прочувствовать всю глубину случившегося. А я не была к этому готова. Не сейчас…

Потом я выбежала на мост, через который мы вчера с Максимом ехали в его дом. Ноги подкосились, не выдержали, и я рухнула прямо на мокрый асфальт, не обращая внимания на холод, на грязь, на воду, моментально пропитавшую одежду. Острая боль в коленях показалась мне отдалённой, нереальной, словно происходила не со мной, а с кем-то другим.

Из моей груди вырвался крик, дикий, отчаянный, полный такой невыносимой боли, что мне самой стало страшно от его звука. Я кричала в ночь, в дождь, в пустоту, пытаясь выпустить из себя всю эту разъедающую душу муку, весь этот ужас, который заполнил меня до краёв. Кричала, пока голос не охрип, пока горло не начало саднить, пока не осталось сил даже на всхлип.

«Мама! Мамочка!!!» – рвалось из груди, но слова растворялись в шуме дождя, в раскатах грома, в воющем ветре.

Но меня никто не слышал. Никому не было дела до моего горя, до моей боли, до того, что у меня больше нет никого на этом свете.

Сколько я так просидела, я не знала. Может, минуты, может, часы. Время потеряло всякий смысл, растворилось в этой бесконечной муке. Дождь постепенно утихал, превращаясь в мелкую морось, гроза уходила дальше, но буря внутри меня бушевала с прежней силой.

Как я поймала машину, как добралась домой, как поднялась по лестнице, нашарила ключи дрожащими пальцами, всё это происходило словно в густом тумане, словно не со мной. Я двигалась на автопилоте, тело само выполняло необходимые действия, пока сознание было где-то далеко, в той больничной палате, где сейчас лежала моя мама, навсегда ушедшая от меня…

В квартире, которую мне сняла Красавина, я механически начала переодеваться. Стягивала с себя насквозь промокшее платье дрожащими, словно в лихорадке, руками. Ткань липла к телу, не желая отпускать, и я с силой дёргала её, слыша, как где-то трещат швы. Но мне сейчас было всё равно.

Холод пробирал до костей, зубы выстукивали дробь, всё тело покрывала гусиная кожа, но я почти не чувствовала этого, внутренняя боль затмевала всё остальное. Она была настолько сильной, настолько всепоглощающей, что физический дискомфорт терялся на её фоне, казался ничтожным, несущественным.

Я стояла посреди комнаты в мокром нижнем белье, дрожа всем телом, и смотрела в пустоту невидящим взглядом. В голове крутилась одна единственная мысль, как заезженная пластинка: «Мамы больше нет! Я одна, совсем одна!»

И тут что-то щёлкнуло внутри. Решение пришло мгновенно, без раздумий, без взвешивания «за» и «против». Я не могла оставаться здесь ни минутой больше.

Натянув на себя первые попавшиеся джинсы и футболку, схватив сумку, я выскочила из квартиры. Не раздумывая, не планируя, действуя на чистом инстинкте, я поймала такси и велела везти на вокзал.

На вокзале, залитом холодным неоновым светом, среди редких ночных пассажиров, выглядящих такими же потерянными и усталыми, как и я, я купила билет в своё родной город.

Я села в поезд, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза, проваливаясь в темноту, которая казалась милосердной по сравнению с той болью, что терзала мою душу…

***

Глава 38

Нина

Дальше всё происходило как в тумане. Густом, непроглядном, непроницаемом. Казалось, я действовала по инерции, словно заведённая кукла. Больница с её стерильными коридорами и запахом хлорки. Бесконечное оформление документов, бумаги, подписи, печати.

Потом похороны мамы. Я не жила, я существовала. Механически делала то, что нужно, полностью отключив эмоции. Будто нажала какую-то внутреннюю кнопку, и всё погасло. Так было проще! Так было не так больно! Так я могла дышать и двигаться дальше, не разваливаясь на части.

Но когда люди после похорон стали расходиться, один за другим подходя ко мне и выражая искренние соболезнования по поводу смерти мамы и недавнего ухода из жизни папы, я расклеилась. Та самая защитная стена, которую я так старательно возводила эти дни, рухнула в одно мгновение.

Ноги мои подкосились. Я опустилась на сырую землю рядом с могилой родителей, прямо в своём чёрном платье, не чувствуя холода и влаги. Слёзы хлынули потоком, которые невозможно было остановить.

– Почему? – обратилась я к ним, глядя сквозь пелену слёз на их лица на фотографиях. Такие родные, любимые, навсегда застывшие. – Почему вы оставили меня? Почему вы ушли?! Как я теперь без вас?!

Боль разрывала сердце и душу на части. Больше у меня не был сил держать это горе в себе! И я закричала!

Закричала так, что горло заболело, что в ушах зазвенело, что голос сорвался. Я кричала от боли, от отчаяния, от безысходности. Кричала, потому что больше не осталось никаких сил молчать и притворяться сильной.

Я осталась совсем одна, больше у меня никого не было!

– Пойдём, Ниночка, пойдём! – подхватив меня под руки, заговорила Алевтина Петровна, её голос звучал настойчиво, но мягко. – Дождь всё сильнее расходится! Нам на поминки нужно.

Холодные капли били по лицу, смешиваясь со слезами, словно вместе со мной оплакивая утрату.

Понимая, что Алевтина Петровна права, я с трудом поднялась на ноги. Ноги подкашивались, словно чужие, не слушались. Нужно было довести всё до конца, проводить маму в последний путь, как положено.