За раскатами грома - Мария Горная

Он развернулся и вошёл в дом, закрыв за собой дверь уже резче, чем собирался, и в этот момент тишина внутри ударила сильнее, чем звук двигателя снаружи. Дом, ещё час назад наполненный её присутствием, стал слишком большим, слишком пустым, слишком неправильным.

Паша прошёл на кухню, автоматически окинул взглядом пространство, отмечая мелочи: чашка с недопитым кофе, её след на стуле, сдвинутая салфетка. Он не задерживался на этом дольше секунды — эмоции сейчас были роскошью, на которую он не имел права.

Он действовал.

Первый звонок ушёл мгновенно.

— Она уехала, — сказал он без вступлений. — Только что. Да, сама. Машина моя. Короткая пауза.

— Нет, ничего не сказала. Работай.

Второй номер.

— Поднимай всё, что связано с Кротом за последние полгода. Передвижения, контакты, точки. Особенно заброшенные объекты. Мне нужен прогноз, не догадки.

Он ходил по комнате, пока говорил, медленно, выверенно, будто прокладывая маршрут в голове ещё до того, как тронется с места.

Третий вызов он сделал уже осознанно медленнее.

Это был номер, который он не любил набирать.

— Пап, — сказал он, когда на том конце подняли трубку. — Мне нужна помощь. И да, это срочно.

Отец замолчал, слушая.

— Свяжись с Константиновым.

Громов закрыл глаза, потому что ему было сложно просить помощи у отца. Может их отношения и стали налаживаться, но обиды прошлого все равно лежали небольшим грузом на душе.

— Да, я знаю.

— Нет, мне всё равно, что мы не переносим друг друга.

— Он нужен мне сейчас.Скажи ему, что это касается Крота, — добавил он наконец. — И что если он хочет сохранить контроль, ему лучше встретиться со мной.

Паша сбросил вызов и несколько секунд стоял неподвижно, глядя в одну точку.

Константинов. Человек, которого он презирал за методы, за двойные игры, за умение всегда оставаться в тени, пока другие пачкают руки. И именно поэтому он был опасен. И именно поэтому сейчас мог знать больше, чем кто-либо другой.

Громов подошёл к столу, взял ключи от второй машины, затем остановился, подумал и положил их обратно. Его взгляд скользнул к гаражу.

Мотоцикл.

Он не знал ещё, чем закончится этот день, но уже понимал: времени на ошибки не будет. А значит, всё должно быть сделано правильно.

Он вышел на крыльцо и на секунду задержался не потому, что колебался, а потому, что привычка проверять пространство вокруг была сильнее любых эмоций: взгляд скользнул по линии деревьев, по дорожке, по воротам, по камерам, по пустому месту у парковки, и только после этого он двинулся дальше, уже не в режиме «человек», а в режиме «оператор», где каждая деталь либо полезна, либо мешает.

В гараже пахло холодным металлом, маслом и тем самым сухим, почти стерильным запахом, который бывает в помещениях, где всё разложено не для красоты, а для скорости; Громов подошёл к стеллажу, открыл один из ящиков и машинально проверил вещи, которые обычно проверяют, когда знают, что могут не вернуться к привычному распорядку дня, а потом резко остановился, потому что понял простую вещь: ему не нужны сейчас «вещи», ему нужны люди, информация и время, а времени у него почти нет.

Он закрыл ящик, вышел обратно в дом и вернулся на кухню, где чашка Маши всё ещё стояла на столешнице, будто насмешка над его ощущением контроля; он не стал смотреть на неё долго, потому что если позволить себе задержаться на человеческом, оно начинает тянуть назад, а назад он сейчас не имел права смотреть.

Телефон лежал там, где он его бросил, и экран уже потух, но Громов поднял его, провёл пальцем и увидел пропущенный вызов от отца.

Он ответил сразу.

— Да.

Голос отца был спокойным, но в этой спокойности чувствовалась тяжесть человека, который уже понял, что сын позвонил не из-за пустяка, и что за словом «срочно» обычно стоят конкретные последствия.

— Я связался, — сказал отец без приветствий. — Константинов согласился встретиться.

Громов не удивился. Он знал, что Константинов согласится, потому что такие люди редко отказываются от возможности держать руку на пульсе, даже если пульс им неприятен.

— Где? — спросил Паша.

— Он предложил нейтральную территорию, — отец сделал паузу, как будто выбирал формулировку так, чтобы не выдать лишнего. — Кафе на выезде, возле старой развязки, где камеры есть, но не те, что любят полиция и журналисты. Через сорок минут.

Громов мысленно выстроил маршрут, тут же оценив, где можно потерять время, где можно выиграть, и каким способом лучше ехать, чтобы не привлекать внимания и одновременно иметь возможность уйти быстро, если встреча окажется ловушкой.

— Понял, — коротко сказал он. — Ты будешь?

— Нет, — ответил отец. — Это твой разговор. Я только обеспечил, чтобы он тебя выслушал.

Громов сжал челюсть, потому что даже в зрелом возрасте ему иногда было трудно принять, что отец может помогать, не вмешиваясь, и именно это вмешательство без вмешательства всегда было самым сильным.

— Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало чуть тише, чем обычно.

Отец выдержал паузу, словно проверяя, не скажет ли Паша что-то лишнее, а потом добавил:

— Сын… ты уверен, что тебе стоит в это лезть напрямую?

Громов не ответил сразу, потому что ответ был слишком очевиден.

— Я уже внутри, — произнёс он наконец. — Вопрос не в «стоит», а в том, как быстро я это закончу и ради кого я все это делаю.

— Тогда будь умнее, чем эмоции, — сказал отец. — И не делай того, что потом не сможешь объяснить.

Громов усмехнулся без улыбки.

— Я ничего никому не объясняю, — сказал он. — Я просто делаю так, чтобы она могла жить спокойно.

Отец не спорил. Он просто закончил разговор коротким:

— Держи голову холодной.

Громов сбросил вызов и несколько секунд стоял неподвижно, глядя в одну точку, словно позволял словам отца окончательно улечься. Он не испытывал ни раздражения, ни облегчения — только ясное понимание того, что теперь вариантов осталось меньше, чем раньше, а значит, каждая ошибка будет стоить дороже.

Он медленно убрал телефон в карман и направился наверх.

Лестница встретила его тишиной. Дом будто затаился, и это было почти физически ощутимо: ни шагов, ни голосов, ни посторонних звуков. Паша прошёл по коридору и остановился у двери своей комнаты. Он не спешил входить, будто отделял внутри себя «до» и «после», но затем всё