Дочь для магната. Подари мне новую жизнь - Алекса Гранд

Он ведет себя, как настоящий мужик и заботливый отец.

Стерев влагу с Дининых щек подушечками пальцев, он размыкает объятья и возвращается к эпицентру событий, где продолжают гомонить гости. Мы движемся за ним неотрывно и тормозим за его спиной.

— Пошел вон.

Окинув пока еще зятя холодным взором, в котором скользит пренебрежение, перемешенная с гадливостью, чеканит он по слогам. И разговоры прекращаются по щелчку.

Теперь отчетливо слышно дыхание, и даже биение сердец.

Арский же предсказуемо обалдевает от происходящего и не может поверить в то, что услышал.

— Что? Что они вам напели, пап?

— Никакой я тебе не «пап» и не «отец». Проваливай отсюда, пока кости целы, щенок. И чтобы ноги твоей не было в нашем доме.

Кадык козла судорожно дергается. Он силится сказать что-то еще, но вовремя прикусывает язык. Прикладывает рукав к носу, прищуривает злобно глаза и протискивается мимо ошалевшей толпы.

Он сыплет проклятьями, пока идет к выходу. Перемежает горячечную речь отборным матом. Желает нам всем жариться на сковородке. И, наконец, скрывается за дверью.

А между нами всеми по-прежнему висит напряжение. Марк изучает меня исподлобья. Гордей смотрит отстраненно и рассеянно, как будто столкнулся с другой, незнакомой ему реальностью, и теперь не знает, что предпринять.

Странно, но молчание нарушает Дина. Аккуратно отлепившись от меня, она трогает отца за рукав и подается к нему.

— Папуль, извини, что испортили тебе праздник. Можно мы с Ромой поедем?

— Куда?

— К Марусе.

— А где она?

— С Роминой мамой. Она обещала сводить Марусю в цирк.

— Значит, мы все едем в цирк.

Заявляет старший Северский безапелляционно, и Льдинка изумленно ахает и прижимает ладонь ко рту.

Людское море оживает. Гудит и волнуется. Кто-то уже, не стесняясь, обсуждает потасовку. Кто-то отходит в сторону, чтобы позвонить. Кто-то увлеченно строчит сообщение в телефоне.

Бьюсь об заклад, что завтра новости будут пестреть кричащими заголовками.

«Магнат Грозовский снова замечен в драке. На этот раз в „Метрополе“. Кто-то накажет зарвавшегося олигарха?».

«В семье Северских раскол. Империя рушится?».

«Наследница многомиллионной компании изменила мужу с депутатом. Как долго продлится ее интрижка?».

Репутационные потери неизбежны. Но возможные последствия меня не парят.

Я ни о чем не жалею. И сломаю Арскому нос еще раз, если он снова приблизится к Льдинке и заставит ее плакать.

— Так, дорогие гости. Банкет оплачен, поэтому рассаживаемся и принимаемся веселиться. Ну а мы с детьми вас покинем, ладно?

Северский-старший командует зычно, и каждый из присутствующих на торжестве безропотно ему подчиняется. Он словно умелый дирижер руководит оркестром. Ненадолго задерживается с партнерами, чтобы что-то обсудить. Не обделяет вниманием ни однокашников, ни сослуживцев.

Поднимает тост за верных друзей и преданность. И срывает целую бурю оваций.

Наверное, так работает магия власти и житейский опыт. Алексей Викторович явно пользуется у компаньонов и товарищей заслуженным авторитетом.

И хоть я и имею определенный иммунитет ко всяким чиновникам и управленцам и редко под кого-то прогибаюсь, я и не думаю ему возразить.

Продолжаю обнимать бережно Дину, словно она хрупкая ваза, под настороженными взглядами ее братьев. Диктую старшему Северскому адрес. И допускаю мысль, что когда-нибудь мы сможем с ним поладить.

Ведь нас объединяет один немаловажный фактор. Мы оба любим Льдинку без меры и хотим для нее счастья.

— Спасибо, Ром. Я так тебе благодарна за то, что ты за меня заступился. За то, что наплевал на чужое мнение. И поставил Арского на место.

— Я всегда был плохим мальчиком, помнишь? И чихать хотел на мнение тех, кого не спрашивали.

Я едва уловимо касаюсь губами Дининого виска, когда мы ныряем в салон автомобиля, и топлю педаль газа в пол.

На сердце теплеет.

Глава 22

Дина

Я неконфликтный человек.

Если есть возможность, я всегда стараюсь избежать острого противостояния. Я не умею агрессивно отстаивать свою точку зрения и спорить до хрипоты. Я чувствую себя жутко вымотанной после визита проверяющего, пусть даже он не составил никакой протокол и не оформил предписание.

Вот и после безобразного скандала, разразившегося в «Метрополя», я напоминаю себе выжатый досуха лимон.

Во рту першит, словно на язык насыпали кайенского перца. Горло стянуло удавкой. Мерзкий липкий пот продолжает струиться вдоль позвоночника.

И я благодарю Бога и Грозовского за небольшую передышку, выпавшую на мою долю.

Мы едем в цирк, где идет представление, на четырех машинах. Самый настоящий кортеж.

И я дико радуюсь, что нахожусь в компании одного лишь Ромы. Мне не нужно напяливать на лицо маску и изображать непрошибаемое спокойствие или фальшивое счастье. Не нужно пересказывать детали Диминого предательства и выслушивать пусть искренние, но успевшие набить оскомину сожаления.

Мне можно побыть уязвимой женщиной. Стянуть с ноющих ступней туфли. Забросить ноги на приборную панель. И откинуться в кресле, издав полный блаженства вздох.

— Держи, Льдинка. Попей.

Предугадывая мои желания, Грозовский, будто волшебник, материализует бутылку с прохладной водой и вкладывает в мои подрагивающие пальцы.

Невесомо-нежно пробегается по запястью. Чувствительно ласкает покрывающуюся мурашками кожу. И только потом, когда я растекаюсь ванильным облачком, возвращает руку на коробку передач.

Хорошо!

Я пью жадно, словно добрых два дня брела по раскаленной пустыне и теперь изнываю от жажды. Вытаскиваю шпильки из слегка растрепавшейся ракушки, распускаю волосы и медленно растираю шею.

Так избавлюсь от скопившегося внутри напряжения и готовлюсь к следующему раунду поединка, который заставит меня мобилизовать все резервы порядком измочаленного организма.

Мысленно я бинтую ладони, как профессиональный боец. Сую в рот капу. И надеваю перчатки.

Только этого не требуется. Никто не собирается на меня нападать.

Мы все паркуемся недалеко от входа в здание Московского государственного цирка. Папа первым огибает авто Грозовского и нерешительно переминается с ноги на ногу, пока я отстегиваю ремень безопасности и опираюсь на протянутую им руку.

— Ты — моя самая большая драгоценность, дочка. Ты и Маруся. Я люблю вас больше жизни и хочу, чтобы вы были счастливы. Прости, что не доглядел. Не уберег.

— Ты ни в чем не виноват, па!

Произношу я с чувством и снова прячу лицо у него на груди. Тоненько всхлипываю и обнимаю его за талию.

В это же время слуха касается разговор Марка и Ромы.

— Он, действительно, ей изменял?

— Да.

— Это что получается? Ты ее защищал?

— Выходит, что так.

Небрежно соглашается Грозовский, и я отчетливо слышу звук крепкого мужского рукопожатия.

Моя Вселенная словно переворачивается вверх тормашками. Я иду по потолку и не падаю. Дышу под