Дочь для магната. Подари мне новую жизнь - Алекса Гранд

По крайней мере, все эти расклады куда более реалистичные, чем Рома, мирно обсуждающий что-то с моим отцом вполголоса.

И, пока я усиленно сдерживаюсь от того, чтобы не начать тереть веки в попытке прогнать мираж, Гордей с Никой уходят за кофе. Марк целует меня в висок, обещает закопать Арского на Новодевичьем кладбище и уносится к своей Анюте.

А мама мнется чуть поодаль и кусает губы. Теребит манжету небесно-голубой блузки, то и дело поправляет выпрыгивающий из-за уха локон и все-таки перебарывает себя.

Движется ко мне маленькими шажками. Застывает меньше чем в полуметре. Набирает полную грудь воздуха. И прыгает в бассейн с высокого трамплина, словно первоклассный пловец.

Распахивает объятья. Не ждет, пока я в них нырну. Сама меня к себе придвигает. И бережно гладит по выпирающим лопаткам.

— Доченька, прости, что не восприняла твои слова всерьез. Я решила, что это какая-то блажь. Подумала, вы же хотели второго ребеночка, вдруг ты беременна, гормоны играют. А Дима всегда идеальным был. Так за тобой ухаживал, когда ты Маруську носила. Пылинки с тебя сдувал. Пороги обивал, пока ты на сохранении лежала.

— Я не обижаюсь на тебя, мамуль. Ты хотела, как лучше. Это нормально. Все родители желают своим детям только хорошего, — я не хочу культивировать в себе досаду, топлю горечь в теплоте, заполняющей каждую клетку тела, и шепчу маме так, чтобы только она меня слышала. — Дай Роме еще один шанс, пожалуйста. Посмотри на него по-новому. Не вспоминай ему прошлые косяки. Сможешь?

— Я даже не знаю, Диночка…

— Пожалуйста.

— Ладно. Хорошо. Я постараюсь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мой мир, несмотря на то что совсем недавно шатался, как пьяный матрос по палубе в шторм, постепенно приходит в равновесие. Сквозь тучи проглядывает солнце и освещает все вокруг. В конце тоннеля зажигается свет.

И мне отчаянно хочется верить в то, что после самой темной ночи все-таки пришел самый светлый рассвет. И вера эта только крепнет, когда мне в бок врезается маленький ураганчик по имени Маруся, обвивает руками за ногу и смотрит на меня снизу вверх с легко читаемой любовью.

— Ты приехала! Ура! А мы там таких дрессированных медведей видели. Закачаешься!

— И клоуны были?

— И клоуны. Только они какие-то грустные. А еще львы прыгали через горящее кольцо. Тигры ходили на задних лапах. Слониха Петти вставала четырьмя ногами на шар и перекатывала его по кругу.

Восторженные эмоции льются из моей малышки через край и заражают меня кипучим азартом. Волнение уходит на второй план, энергия множится, и вот я уже едва не приплясываю на месте рядом со своей солнечной девочкой.

— Спасибо, что развлекли Маруську.

— Мне только в радость!

Откликается только что подошедшая Вероника Степановна с широкой улыбкой и мягко сжимает мне кисть.

Моя же семья смотрит на эту картину, как на прибытие инопланетян. С неким недоверием и все больше округляющимся от изумления глазами.

Первым, как и всегда в критических ситуациях, оттаивает папа. Приближается к нам, поправляет съехавшую набок Маруськину шапку и коротко кивает Роминой маме.

— Здравствуйте. А, может, заскочим в какую-нибудь кафешку и что-нибудь перекусим. Что-то я проголодался.

— Да-да, конечно. С удовольствием.

Легко соглашается Грозовская. Я же испытываю чувство вины, что так бестактно оторвала отца от банкета и прилетевших ради него из других городов гостей.

И, пока я занимаюсь самобичеванием, все приходит в движение. Гордей с Никой возвращаются раскрасневшиеся, довольные и почему-то без кофе. Рома увлекает нас с Маруськой за собой и ведет к не успевшей остыть машине. Папа усаживает маму и Веронику Степановну в свое авто, попутно занимая их разговором.

И все это одновременно и так странно, и так естественно, что я пускаю вечер на самотек. Не слежу за дорогой, любуюсь профилем Грозовского и даже немного жалею, что мы достигаем конечной точки нашего маршрута, потому что в это мгновение мне максимально тепло и уютно.

— Прошу.

Заглушив двигатель и обогнув джип, Роман протягивает мне ладонь, на которую я опираюсь прежде, чем поставить ногу на тротуар, и легонько дергает меня на себя.

Впечатываюсь в его грудь безропотно и покорно. Вновь пропитываюсь ароматом пряного парфюма, который кружит мне голову. Позволяю Грозовскому накинуть пиджак мне на плечи и с неуемным трепетом слежу за тем, как бережно он расстегивает ремень безопасности и вытаскивает Марусю из детского кресла.

Когда я признавалась Роме в том, что Маруська — его дочь, я не рассчитывала на то, что в нем так быстро взыграют отцовские инстинкты. Но, видимо, кровь взяла свое, и он сам не заметил, как сильно привязался к нашей малышке.

Отвлекшись на собственные мысли, я немного отстаю, запахиваю поглубже полы Роминого пиджака и проскальзываю внутрь итальянского ресторанчика последней. Одобряю выбор заведения и опускаюсь на край темно-зеленого дивана рядом с Грозовским.

На стене у нас за спиной висит картина с изображением безбрежного лазурного моря. На столах — солонки и перечницы ручной работы. В кадках — пышная растительность.

— Тыквенный крем-суп с креветкой. Качукко. Томатная сальса и фета. Опаленный тунец. Тар-тар из лосося. Запеченные перцы с сыром страчателла.

Читаю позиции меню и едва не захлебываюсь слюной. Хочется заказать все и сразу.

К тому моменту, когда я определяюсь с выбором, подъезжает остальное семейство, и пространство тут же наполняет нестройный разноголосый гул.

Правда, Грозовский невольно привлекает к нам всеобщее внимание невинным вопросом.

— Будешь вина?

— Нет. Лучше домашнего лимонада.

Качнув головой, я отрываюсь от глянцевых страниц и моментально попадаю под перекрестье подозрительно поблескивающих взглядов.

Вот как доходчиво объяснить их обладателям, что у меня после американских горок, на которых я каталась благодаря Арскому, до сих пор аритмия и уровень кортизола в крови зашкаливает?

И усугублять это все алкоголем — последнее дело.

— Дочка, ты не…?

Ахает мама и высоко выгибает бровь.

— Систер, да ладно?

Гордей отлипает от своей Ники-клубники и подается вперед, утыкая локти в столешницу.

— Молодой человек, я надеюсь, после такого вы женитесь на моей дочери?

Возводит абсурд в апогей папа и раскладывает Романа на атомы.

Мы же с Грозовским шумно выдыхаем и произносим в унисон.

— Нет, мама. Я не беременна.

— Конечно, женюсь. Сразу, как только суд аннулирует их с Дмитрием брак.

На несколько секунд между нами повисает буквально могильное молчание. Все переваривают Ромино заявление, сказанное стальным тоном. Мое же сердце оглушающе грохочет.

Мне неловко. Жарко. И страшно одновременно.

Есть в словах Грозовского что-то настоящее или это