Дочь для магната. Подари мне новую жизнь - Алекса Гранд

— Маруся, солнышко. Уже поздно, давай я уложу тебя спать.

Мама давно сетует на то, что я не женился, и так сильно хочет внуков, что с радостью оттесняет нас с Диной в сторону и сама уводит малышку в детскую.

Мы же остаемся вдвоем. Запись заканчивается, я снимаю иглу с пластинки, бережно прячу ее обратно в конверт и не слышу, как Дина ко мне подходит.

Ее мягкие невесомые шаги тонут в ворсе ковра. Негромкое дыхание прерывается. А тонкие пальчики едва уловимо касаются моего запястья, как будто она боится разрушить воцарившуюся идиллию.

Она осторожно проводит ими по полоске кривого шрама, украшающего мое предплечье, и смотрит на меня долго-долго из-под полуопущенных ресниц прежде, чем попросить.

— Ром, а расскажи, как ты проделал путь от студента, перебивающегося от стипендии к стипендии и хватающегося за любую подработку, к финансовому магнату?

— Просто стечение обстоятельств, — роняю я небрежно, но Дину мой ответ совсем не устраивает.

— И все же?

— Спустя полгода после того, как мы расстались, выяснилось, что у мамы есть дальний родственник в Америке. Он пригласил нас погостить, помог с визой и даже предлагал переехать туда насовсем. Мы отказались, но связи поддерживали. Приезжали каждую зиму. А через пару лет у него обнаружили рак. Неоперабельный.

— Мне жаль, — приглушенно произносит Дина, поглаживая тыльную сторону моей ладони, а я, наконец, признаюсь самому себе, что мне льстит ее интерес, и продолжаю свой рассказ.

— У него не было наследников, поэтому он оставил все состояние мне. Я всего лишь продолжил его дело. Перевел часть активов сюда. Перераспределил денежные потоки. Так что если ты хотела услышать историю головокружительного успеха, то вынужден тебя разочаровать. Я не запустил инновационный стартап. Не придумал какую-нибудь крутую видеоигру, которая бы завирусилась, и не создал какое-нибудь гениальное приложение, которое бы стало популярно во всем мире. Просто воспользовался тем, что вручила судьба.

Ненадолго между нами повисает молчание. А потом Дина привстает на носочки, подается вперед и нежно меня обнимает, заключая.

— Не обесценивай свои достоинства, Ром. Сохранить и приумножить капитал — дорогого стоит.

И столько уверенности в ее словах, столько гордости, что меня прошибает. Рядом с Диной я обретаю умиротворение и покой и не хочу отвлекаться ни на что, вроде вибрирующего на краю стола телефона.

А надо бы.

Потому что там лаконичное сообщение от Шахова, не предвещающее ничего хорошего.

«Как и предполагалось, мудак накатал на тебя заяву».

* * *

* слова из Песни друзей из мультфильма «Бременские музыканты», Ю. Энтин.

Глава 20

Дина

Еще недавно Грозовский был для меня табу.

Я запрещала себе думать о нем, интересоваться его жизнью и старалась как можно реже возвращаться воспоминаниями к нашему болезненному прошлому.

А сейчас я отпираю заслоны, снимаю блоки и отрываюсь на всю катушку.

Я хочу знать все. Как он существовал это время. Чем дышал. Как уверенно двигался к вершине Олимпа.

Отпустив себя, я превращаюсь в молоденькую наивную дурочку, которой была когда-то, и восторженно заглядываю ему в рот.

Спрашиваю, понравилось ли ему в Штатах. Интересуюсь, легко ли ему далось изучение чужого языка и не хотел бы он вернуться обратно.

И испытываю прилив гордости, когда он рассказывает историю своего успеха.

— Я просто оказался в нужном месте в нужное время. Чужое наследство свалилось мне, как снег на голову. Я не сделал ничего такого, чтобы взобраться на вершину пищевой пирамиды.

Я впервые вижу Грозовского слегка смущенным. Он ухмыляется мягко, растерянно прочесывает шевелюру пятерней и пытается нивелировать свои достижения.

Но я ему не позволяю. Делаю шаг к нему и осторожно прижимаюсь, чтобы обнять.

— Ты лукавишь, Ром. Не дать империи рухнуть и приумножить состояние — не маленький труд. Дурак бы не справился.

Заверяю я твердо и млею от того, что Грозовский оттаивает. Его плечи расправляются, хотя куда уж шире, улыбка озаряет лицо.

Правда вскоре меркнет, стоит ему выудить из кармана брюк телефон и смахнуть какое-то оповещение с экрана.

Роман хмурится, его лоб прорезает глубокая линия-борозда, а скулы хищно заостряются.

И я, с одной стороны, переживаю о том, что он такого вычитал в переписке. А, с другой, цепенею от той силы, которая начинает от него исходить.

Из расслабленного, по-домашнему уютного мужчины он в считанные секунды превращается в дикого зверя. И меня эти перемены не пугают — сражают наповал.

— Что-то случилось? На работе?

Пауза. Шумный вдох. Глубокий выдох. И размеренное.

— Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться. Я все решу, Льдинка.

Не зря говорят, что самая эротичная мужская фраза «я все решу».

От стали, прорезающейся в голосе Грозовского, меня кидает в жар и мурашит. Он словно преграду выстраивает между мной и враждебным миром и дарит ощущение безопасности.

Мне отчаянно хочется верить, что даже если сейчас метеорит упадет на землю или пробудится вулкан и изольется лавой, он сможет меня защитить.

Забытые эмоции. Но такие потрясающие.

— Пойдем спать. Поздно уже.

Роман невесомо поглаживает подушечками пальцев мои ладони, разворачивает меня в сторону выхода и, не разрывая объятий, провожает наверх. Переступает через порог комнаты вместе со мной, помогает заправить постель и опускается на край кровати, пока я ныряю под одеяло.

Изучает меня бесконечно долго. Снаряды внутри меня подрывает своим пронизывающим взглядом. Какой-то магией останавливает кровоток и запускает его с удвоенной скоростью.

Под кожу ко мне проникает. Будоражит все существо. И подчиняет.

Именно поэтому я безропотно подвигаюсь, чтобы освободить для него место.

— Не хочу спать один. Пустишь?

Если судить по властным интонациям, не спрашивает — утверждает. Получает мое молчаливое согласие. И молниеносным жестом избавляется от одежды.

От его веса кровать прогибается. Моя грудная клетка вздымается высоко. Кончики пальцев ног поджимаются. Кислород в легких как-то резко заканчивается, и я хватаю воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Я не буду тебя соблазнять. Сегодня. Спи.

Роман шепчет насмешливо, утыкаясь носом мне в шею, и подгребает ближе к себе. А я люто краснею, как самая настоящая свекла, и радуюсь, что он не видит меня в темноте.

— Сладких снов, Льдинка.

Желает он ласково. Скользит ладонью по талии. И приклеивает ее к моему животу.

И я признаюсь себе, что мы подходим друг другу, как две части единого целого. Совпадаем, как детали паззла. Шероховатостями своими, заморочками, травмами.

Мои изгибы повторяют его. Его руки созданы, чтобы меня обнимать. Моя голова создана, чтобы