Дочь для магната. Подари мне новую жизнь - Алекса Гранд

— Здравствуйте, Сергей Анатольевич. Напротив, Алеша сегодня очень старался. Просто кому-то нужно чуть больше времени, чтобы освоить чужой язык. Это нормально. Я хочу вас попросить, будьте к нему чуть более снисходительны, результат не заставит себя долго ждать. Вы будете гордиться сыном.

Странно, но двухметровый бородатый мужик, ворочающий миллионами, теряется от моей сумбурной горячечной тирады. Скребет подбородок пальцами, сопит шумно и смотрит на Лешу, как будто увидел его впервые.

— Я постараюсь. Спасибо вам, Дина Алексеевна. Ну что, герой, пойдем? Купим тебе самокат.

— Правда?

— Конечно, правда! А потом заберем маму и поедем в кино.

— Ура!

И, если в семье Акуловых все, очевидно, налаживается, то в моей, наоборот, трещит по швам.

Я ухожу на перерыв в кабинет и снова гипнотизирую взглядом экран телефона.

«Если ты забыла, Маруся такая же моя дочь, как и твоя».

«Я имею полное право проводить с ней время, и я обязательно приму меры, если ты и дальше будешь ограничивать наше общение».

«Думаешь, Грозовский тебя защитит? Давно ли он стал для тебя идеальным?».

Муж продолжает атаковать меня сообщениями, а я, вместо того, чтобы вступать с ним в перепалку, открываю профиль Романа и невольно залипаю на фотографиях.

Вот он на каком-то курорте вместе с мамой. Прячет глаза за солнцезащитными очками, идет неспешно по побережью и потягивает коктейль через соломинку.

Вот присутствует на открытии автосалона в окружении трех нимф — белокурой длинноногой красотки, жгучей брюнетки с роскошными волосами, убранными в высокий хвост, и яркой шатенки с ассиметричным каре. Девушки льнут к нему, как к магниту, а он принимает их внимание как должное.

Вот тренируется в спортзале — тягает штангу и щеголяет голым торсом, по которому стекают капельки пота.

И я так откровенно залипаю на этом снимке, что пропускаю момент, когда щелкает замок и распахивается дверь.

Грозовский ловит меня за разглядыванием его персоны, отчего краснею я вся — вплоть до кончиков ушей.

— Привет.

Здоровается он хрипло и становится позади, упирая ладони в спинку моего кресла.

— Привет, Ром.

Я выдыхаю несмело и второпях сворачиваю приложение. Правда, все, что было нужно Грозовскому, он уже видел.

— Какие планы?

К чести Романа, занятие, за которым он меня застал, он никак не комментирует. Огибает стол и садится напротив, пряча самодовольную ухмылку в уголках губ.

— Планирую провести еще одно занятие и потом пообедать.

— А давай заберем Марусю из школы и поедем к маме? Она приглашала.

Бам.

Это сердце толкается в ребра и принимается лихорадочно стучать.

С одной стороны, мне очень хочется познакомиться поближе с женщиной, воспитавшей такого шикарного во всех отношениях мужчину, как Грозовский. Ведь мы с ней редко контактировали в прошлом — она набирала побольше смен, чтобы обеспечить себе и сыну достойную жизнь. Рома и сам пропадал на стройках, шабашках, погрузках-разгрузках.

С другой стороны, мне до одурения страшно, что в ее доме мы придемся не к месту.

Поэтому холодный пот начинает струиться вдоль позвоночника, язык предательски приклеивается к нёбу, и я не могу вымолвить ни единого слова.

Молчу, пока Грозовский препарирует меня пристальным взглядом, и то и дело тереблю воротник своей лавандовой блузки.

— Что такое, Дин?

— Боюсь.

Немного помешкав, все-таки признаюсь, чем заслуживаю мягкую завораживающую улыбку, застывающую в уголках Роминых губ. А его невероятные глаза в этот момент источают столько тепла, что им можно согреть не только меня, но и какое-нибудь поселение в далекой снежной Сибири.

— Не дрейфь, Льдинка. Ты же никогда не была трусихой. Моя мама не кусается, не ест маленьких детей на завтрак. Разве что может накормить до отвала. Но это не смертельно, правда?

По-доброму потешается надо мной Грозовский, словно я первоклашка, испугавшаяся сказок про бабайку, живущего под кроватью. А я невольно залипаю на едва различимой ямочке у него на щеке, на его мужественном подбородке и на том, как дергается его кадык, когда он сглатывает.

Каждую мелочь о нем знаю. То, как он выгибает левую бровь и ожесточенно тарабанит по столешнице, когда кто-то сообщает ему плохую новость. То, как закусывает нижнюю губу и размеренно разминает костяшки, когда принимает какое-то важное решение. И то, как жадно и сумасшедше он целуется, вышибая почву из-под ног и подпаливая коротящие предохранители.

Все эти детали когда-то целого паззла до сих пор хранятся в шкатулке моих воспоминаний, и сейчас сцепляются воедино и тараном врезаются мне в грудь. Заставляют дышать часто-часто и заливаться краской. А еще дарят приятное послевкусие.

«Ты не должна им очаровываться, Дина. Только не снова!».

«Ты не можешь простить ему предательство».

«Не забывай, сколько боли он тебе причинил!».

Внутреннее я утверждает почему-то маминым голосом с теми же стальными нотками и твердым нажимом. Но я от него отмахиваюсь.

Киваю Грозовскому согласно, роняю «правда» и ретируюсь из кабинета, потому что и дальше находится с ним рядом опасно. Воздух между нами сгущается от напряжения и потрескивает. Кажется, подожги спичку, и неминуемо случится взрыв.

Раскидает на атомы — не соберешь.

Все это визуализирую в самых ярких красках и крайне реалистичных образах. Представляю, как от нашего с Ромой столкновения детонирует снаряд, крыша центра отделяется от его и отлетает на несколько сотен метров, а само здание складывается, как карточный домик, погребая нас под обломками.

Ругались мы всегда с сокрушительными спецэффектами. Ну а мирились еще более убийственно, так что потом приходилось сметать с пола осколки тарелки или чашки, которую мы ненароком снесли, не замечая ничего вокруг, или чинить сломанный диван.

Я снова утопаю в омуте памяти, но собираю волю в кулак и вхожу в класс с дежурной улыбкой.

— Гуд морнинг, бойз энд герлз.

Приветствую группу ребят чуть постарше и максимально концентрируюсь на уроке. Сегодня у нас по плану изучения достопримечательностей Лондона, и я с большим удовольствием переношусь на Туманный Альбион и рассказываю о популярной среди туристов часовой башне Биг Бен. О Музее мадам Тюссо, или «королевстве двойников», где выставлены самые разнообразные восковые фигуры.

И о знаменитом Лондонском Тауэре, расположенном на берегу Темзы. Эта величественная башня более девятисот лет была местом казни заключенных. Бесчисленное множество людей погибло в замке со дня его основания, и поговаривают, что приведения блуждают по нему до сих пор.

Затронутая тема увлекает меня настолько, что я теряю счет времени. Отведенные сорок пять минут истекают преступно быстро, поэтому воспитанники забрасывают меня еще десятком вопросов, оживленно перешептываются о призраке Анны Болейн и отца Бенедикта и только потом гомонящей стайкой выскальзывают в коридор.

А на смену им