Дочь для магната. Подари мне новую жизнь - Алекса Гранд

Я выпаливаю это все, захлебываясь воздухом, и отчаянно боюсь того, как отреагирует моя дочурка. Тру кисть, кусаю губы и морщусь, потому что в носу начинает нещадно щипать.

Маруся же молчит выразительно, моргает часто-часто и принимается засыпать меня вопросами.

— Дядя Рома? Мой папа? Но почему он не приезжал к нам так долго? Где был?

— Так сложились обстоятельства, моя хорошая. Я сильно на него обиделась и не сказала ему, что ношу тебя под сердцем. За что мне очень и очень стыдно. Он жил далеко, очень много работал. И только сейчас узнал, что ты у него есть, и безмерно этому обрадовался.

Заметив испуг, плещущийся в Марусиных омутах, я крепко ее обнимаю и утыкаюсь макушкой ей в подбородок. А потом говорю, говорю, говорю.

О том, какой дядя Рома хороший. Честный. Надежный. Благородный.

Я старательно избегаю острых углов. Утаиваю детали о Ромином предательстве. И несколько раз повторяю, что Марусино появление на свет — самое большое счастье в нашей жизни.

На какие-то мгновения между нами повисает длинная мучительная пауза, а потом дочурка расслабляется и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Дядя Рома хороший. Он мне куклу подарил. И медвежонка. А еще обещал сводить в цирк к пони, тиграм и медведям.

* * *

* строки из стихотворения М. Волошина «Осенью».

Глава 17

Роман

Я не люблю детей. Не умиляюсь, когда какая-нибудь женщина фотографирует свое чадо с грамотой или с медалькой и выкладывает десяток снимков в соц сети. Не испытываю неуемного восторга, когда взрослый мужик сюсюкается с дочкой и поправляет ей съехавшие набок бантики.

Только вот, несмотря на весь мой скепсис, Динкина Маруся почему-то торкает. Я по-прежнему до конца не осознаю, что девчонка — часть меня, хоть результаты теста показывают красноречивые более девяносто девяти процентов.

Но тянусь к ней неосознанно. Слушаю внимательно, что происходит у нее в школе. Даю советы. И обещаю ей поход в цирк, как будто нас ждет беспечное будущее.

Дурак.

Потерев виски, я в десятый раз перечитываю слипающиеся в черную муть буквы и трясу головой. Арс же выцарапывает у меня уведомление и пробегается по нему глазами сам.

— Налоговая. Камеральная проверка. Интересненько. Это ты своему погону хвост оттоптал?

— Наверное. Кто еще? Да плевать. На фирме все четко. Три месяца назад трясли, не нашли ничего. И сейчас не найдут.

— И стоит оно того?

Упав в кресло, Шахов закидывает нога на ногу, подкатывает рукава так, словно собирается, по меньшей мере, собирается разгружать вагоны с картошкой, а не просматривать отчетность и ворох платежек, покоящихся на столе.

— Не знаю.

Признаюсь честно и получаю ехидный смешок.

— Ну ты и тип, Гроза! Северские тебя с грязью смешали. Льдина твоя восемь лет с другим мужиком жила. А как запахло жареным, за помощью к тебе прибежала. Нужны тебе эти грабли?

— Справедливости ради, я сам устроил ей этот ад. Не без твоего, кстати, участия.

— Ад? Ты просто доставил бумеранг, который она заслужила.

Лениво пикируясь, приводит резонные, в общем-то, аргументы друг, только я все равно отрицаю его философию. После того, как Дина глотала слезы в моих руках, что-то кольнуло под ребрами и сидит там до сих пор.

Не отпускает.

Ну не могу я забрать слова обратно, вышвырнуть их со съемной квартиры, как последний мудак, и притвориться, что она мне чужая.

— Ты разве не отомстить хотел, брат? Дело сделано. Отряхнись и двигайся дальше. Бабы зло. Пройдет время, и она тебя предаст.

— А если не предаст?

Спрашиваю отрешенно и отвлекаюсь на мерцающий селектор.

— Роман Всеволодович, к вам Арский.

— Кто? — туплю нещадно, потому что думаю сейчас о другом.

О том, как Дина обживает новое место. О том, что чувствует. Переживает ли после стычки, случившейся в школе.

— Арский Дмитрий Анатольевич. Из органов. Возмущается, что не пропускаем. Ксивой размахивает.

— Проводи.

Вынырнув из омута мыслей, отвечаю охраннику и прошу Арса ненадолго оставить кабинет. Потому что мне кажется, что нам с Дининым мужем не нужны свидетели.

Порог он переступает решительно. Чувствуется и военная выправка, и привычка открывать любые двери с ноги. Скептически изучает обстановку, садится в кресло, которое еще недавно занимал Шахов, без разрешения и полирует меня тяжелым взглядом.

В нем сквозит и пренебрежение, и застарелая ненависть, и неприкрытая злость.

Гордость задета. Самолюбие уязвлено.

— Козырно живешь, Гроза. Мак последней модели. Костюмчик из новой коллекции.

— Не жалуюсь.

— И деньги в казну исправно башляешь?

— Естественно. До последней копейки. Не подкопаешься, можешь не стараться.

Парирую, натянув на лицо фальшивую улыбку, и стараюсь беспристрастно оценить соперника.

Статный. Плечи широкие. Крупный нос. Высокий лоб. Крепкие ладони. Лишним жиром не оброс, как большинство ментов.

Только гнилой внутри. Как изъеденное червями яблоко.

На него ты меня променяла, Ди-на?

Сравниваю нас невольно, пристрастно присуждаю победу себе, а Арский прерывает затянувшееся гнетущее молчание.

— Ты бы оставил мою семью в покое, Гроза. Целее будешь.

— Угрожаешь? — насмешливо изогнув бровь, интересуюсь я с ухмылкой и жду феерического продолжения, которое прогнозируемо следует.

— Предупреждаю.

— А, может, мне скучно. Развлечений в столице не хватает. Приелись.

— Так купи себе абонемент в стрип-клуб. А от Дины отвали. Не отступишься, налоговая покажется тебе детским лепетом. Дело уголовное заведут. Затаскают. Зачем тебе этот геморрой?

— Ты меня на понт не бери, не мальчик. Если все сказал, выход там.

Я абсолютно невежливо указываю нежданному гостю на дверь, а он вскипает, словно промоченный в керосине фитиль. Подается вперед, упирая локти в столешницу, и стремительно багровеет.

— Я не позволю ей с тобой быть. Ни с кем не позволю. Она еще приползет ко мне и будет на коленях вымаливать прощение. Распинаться будет, валяться в ногах, а ты ничего не сможешь предпринять, потому что будешь чалиться на нарах.

Угрозу всерьез не воспринимаю. Плевать я хотел, даже если у Арского, действительно, хватит влияния, чтобы поднять на уши всех силовиков Москвы и устроить охоту на ведьм.

Но что-то внутри щелкает. То ли из-за самодовольства, проступившее крупным буквами у мудака на лице. То ли из-за брезгливости, с которой он говорит о Дине.

Грудину заливает трескучим огнем. Мышцы скручивает. Забрало падает.

Я теряю контроль и больше не отдаю отчета своим действиям.

Вскакиваю на ноги, как будто меня толкает невидимый бешеный ураган. Так же молниеносно огибаю стол. И, пока Арский тормозит, со всей дури впечатываю кулак в его нос так, что он валится на пол вместе с креслом.

Кровь заливает его рубашку бурыми пятнами.