Дочь для магната. Подари мне новую жизнь - Алекса Гранд

Но мне все-таки приходится отпускать Рому из своих собственнических объятий и провожать взглядом его широкую спину, чтобы самой перебраться в гостиную и с комфортом расположиться на диване, пока Грозовский будет принимать душ.

Так мы и продолжаем балансировать на грани. Сражаемся с целым миром за нашу любовь, отбиваемся от нападок моих родственников и все крепче прикипаем друг другу.

Учеба идет побоку. Туда же отправляется дружба с приятельницами, которые не одобряют Грозовского.

— Он не нашего круга, Дин. Когда ты уже это поймешь?

— Он не сможет тебя содержать. Не сможет обеспечивать семью. На себе тащить его будешь?

— Бабники не меняются, Северская. Он наиграется с тобой и переключится на какую-нибудь другую цель.

Заявляют девчонки наперебой, а я рву привязанности одну за другой. Потому что то чувство, которое горит у меня в груди, стоит того, чтобы его защищать.

Рома много работает, мало спит и редко меня куда-то выводит. Ну а я ни на что не жалуюсь и верю, что ему удастся построить карьеру и добиться внушительных высот.

Именно поэтому вылазку в клуб в честь дня рождения одного из товарищей Грозовского я воспринимаю, как самый настоящий праздник. Наряжаюсь долго и тщательно, кружусь перед зеркалом и радостно вкладываю пальцы в Ромину ладонь.

— С днюхой, брат! Удачи и процветания.

Рома сгребает друга в медвежьи объятья, а я робко присоединяюсь к поздравлениям.

Шахов мне нравится. Он самую малость грубоватый, зато искренний и прямой, как танк. Он не из тех людей, от кого можно ждать нож в спину. И это сейчас встречается не так часто. Подкупает.

Поболтав немного с именинником, мы вливаемся в пеструю разношерстную толпу. Народу сегодня в «Эдеме» толпа — яблоку негде упасть. Но мне нравится царящая здесь атмосфера.

Диджей играет здорово, меняя популярные треки. Молодые парни и девчонки вовсю отрываются на танцполе. Коктейли льются рекой. Я с удовольствием пью что-то экзотическое, а вот Грозовский практически не употребляет.

— На работу завтра. Буду помятый и злой.

Сообщает он мне на ухо и придвигает к себе так, что я встаю у него между ног и обвиваю его руками за шею. Его пальцы ласкают полоску кожи между моим топом и низки сидящими джинсами и дарят неземное блаженство.

И все в этом вечере идеально, кроме внезапного звонка, разбивающего мой покой.

— Дочь, ты где?

— На дне рождении у подруги. А что случилось?

— Маме плохо с сердцем. В больницу забрали.

— Диктуй адрес. Я сейчас подъеду.

От обрушенной на меня новости в груди поселяется тревога. Я прячу в карман телефон, бледнею, и это, конечно же, не укрывается от Грозовского.

— Дин, что?

— У мамы приступ.

— Давай я отвезу.

— Не надо, Ром. Отдыхай. Я возьму такси.

— Точно?

— Точно. Мои итак бросаются на тебя, как бык на красную тряпку. Лучше я сама.

Мазнув по Роминому виску губами, я пулею вылетаю из здания клуба и мчусь в поликлинику. Взбегаю опрометью по ступенькам, спрашиваю что-то невнятное на ресепшене и несусь искать родных.

Они все сгрудились в коридоре. Папа. Гордей. Марк. В белых халатах. Бахилах. С хмурыми лицами и заломом посередине лба. Одинаковые.

— Ну что? — тарабаню я осипшим голосом и не дышу до тех пор, пока отец не отвечает коротко.

— Оперируют.

Каменею. Мозг рисует самые страшные картинки и я начинаю тихо всхлипывать. Потому что до тремора в пальцах и до рези под ребрами боюсь, что доктора могут налажать.

Гордей отталкивается от кафеля и без единого слова придвигает меня к себе. Обнимает, позволяя уткнуться носом ему в рубашку, и мягко гладит по лопаткам.

— Все будет хорошо, Дин. Мама сильная. Она справится.

Время течет убийственно медленно. Превращается в тянущуюся изжеванную жвачку. И я теряю счет минутам, комкая белоснежную ткань под моими пальцами, и вздрагиваю, когда из ближайшей двери выходит врач.

Глаза у него потухшие и усталые. Ничего в них не прочитать.

— Опасность позади. Кризис миновал. Состояние стабильно тяжелое.

— Тяжелое?

— Стабильное. Это нормально после операции.

— Можно к ней?

— Сейчас ее только выводят из наркоза. Вашей жене необходим хороший сон. И вам тоже. Поезжайте домой. Завтра сможете ее навестить.

С пониманием произносит мужчина и удаляется. Мы же с облегчением выдыхаем. А я и вовсе не могу сдержать катящихся по щекам слез.

— Я же говорил, что все будет в порядке. Не реви, малая.

Гордей щелкает меня по носу. Марк растерянно взъерошивает пятерней шевелюру. Папа улыбается. А я чувствую, как лопаются стальные обручи, сжимавшие грудь.

— Что ж, раз нам здесь делать больше нечего, значит, поехали домой. Дочь, ты с нами?

Спрашивает ласково папа, и я практически принимаю его предложение. Но в кармане вибрирует телефон, который я поспешно выуживаю, и примерзаю к экрану шокированным взглядом.

«Грозовский тебе изменяет. Не веришь? Возвращайся в 'Эдем».

От этих строк моя вселенная крошится. Расслаивается на куски и идет трещинами.

Я перечитываю и перечитываю сливающиеся в сплошное черное пятно буквы и не слышу, как в третий раз ко мне обращается отец.

— Ну что ты решила, Динуль?

— Я к подруге, папуль. Она там ждет. Завтра с утра буду в больнице, как штык.

Вру, не моргнув глазом, и растягиваю губы в фальшивой улыбке. Сбегаю до того, как кто-то из родных начнет меня о чем-то расспрашивать, и вызываю в такси.

В «Эдем» еду замороженная. Складываю руки на коленях и отчаянно пытаюсь убедить себя в том, что все это чья-то глупая злая шутка. Но внутри что-то свербит.

Вспоминаю громкие заявления девчонок о том, что бабники никогда не меняются, и становится паршиво.

Шаги даются с трудом. Ноги волочу еле как. Но все равно двигаюсь вперед.

Миную кишащий людьми танцпол. Уворачиваюсь от столкновения. И нахожу комнату, которую мне прислали на фото.

С силой толкаю дверь. Вихрем врываюсь внутрь. И испытываю пятьдесят оттенков боли.

Хотя какой там пятьдесят. Их целая тысяча.

Острые осколки вонзаются в сердце и полосуют его в кровь.

Картина слишком красочная и слишком однозначная, чтобы я могла нафантазировать какое-то оправдание.

Грозовский лежит на кровати, раскинувшись звездой, и сладко спит. К его груди прижимается платиновая блондинка. Одна из его бывших. Кажется, Лика.

Заметив меня, она грациозно выскальзывает из постели и демонстрирует охрененно длинные ноги и крутой изгиб бедер.

На ней только Ромина рубашка и больше ничего. Я не вижу белья — только голую полоску молочно-белой кожи. И это всего меня натурально тошнит.

— Ой, а мы тут с Ромой немножко порезвились. Прости, — выдыхает она с притворным сожалением, томно