Дочь для магната. Подари мне новую жизнь - Алекса Гранд

Мама.

— Алло.

— Ничего не хочешь мне рассказать, дочь? — мама пропускает предисловия, а я жму плечами, как будто она может меня увидеть.

— Я тоже рада тебя слышать, мамуль. Как у вас с папой дела?

— Не заговаривай мне зубы, Дина. Лучше объясни, что связывает тебя с этим подонком?

Обрушивается жесткое на меня и невольно переносит в далекое прошлое.

Около восьми с половиной лет назад.

Мы встречаемся с Грозовским полгода, но моя семья до сих пор его не принимает. В те редкие вечера, когда мы собираемся с родными за ужином, за столом разражается настоящий Армагеддон.

Особенно если мой телефон начинает пиликать сообщениями от Ромы.

— Опять с Грозой чатишься? Он бабник. Весь универ в курсе, малая. Ты хоть знаешь, сколько пари на девчонок он заключил? И все из них выиграл, между прочим, — плюхнув себе в тарелку еще один стейк, поучает меня Гордей и неодобрительно хмурится.

— Хочешь стать следующей? Я ему ребра сломаю. Клянусь, систер, — поддакивает Гордею Марк и яростно сжимает кулаки.

Мама в который раз заводит заезженную пластинку.

— Дочка, этот парень совсем тебе не подходит. Он курит, ругается матом. Висит на волоске от отчисления. Что ты в нем нашла?

— А это тебе кто сказал?

— Не важно.

— Мам, ну как ты вообще можешь делать выводы о человеке, если ни разу с ним нормально не общалась? Рома много работает, потому что у него только мать. Он ей помогает. Но преподов мало интересует, почему он пропускает занятия.

Я, как обычно, бросаюсь на защиту Ромы грудью на амбразуру. Но никто, кроме папы, меня не слушает. Ни маме, ни братьям совершенно нет дела до того, какой Грозовский замечательный. Они не хотят даже допустить мысль, что за надменным фасадом прячется глубокий человек.

Искренний. Начитанный. Смелый.

Да офигенный он!

Я вскрикиваю мысленно и снова теряю надежду кому-то что-то доказать. Откладываю приборы в сторону, вытираю уголки губ салфеткой и еду к Роме на съемную квартиру.

Он давно дал мне от нее ключи, поэтому я привычно взлетаю по лестнице, отпираю замки и с тихом щелчком захлопываю за собой дверь. Стянув куртку, я долго-долго изучаю собственное отражение, а потом привстаю на носочки и кружусь вокруг себя. Так мне уютно в этой берлоге.

Несмотря ни на что, тело звенит от поселившейся в нем легкости, бодрость рекой течет по венам, а сотая по счету ссора с родными больше не кажется полномасштабной катастрофой. Так, небольшой неприятностью, которую можно и нужно пережить.

Я киваю головой, соглашаясь с более позитивной версией себя, и веду пальцами по истосковавшимся по Грозовскому губам. И снова проваливаюсь в мир, где Рома подхватывает меня на руки и несет в гостиную, чтобы опустить на терракотовое покрывало и улечься рядом, заключив в кольцо сильных мужских рук.

В отпетом бэд бое и отъявленном ловеласе на поверку оказывается столько заботы, что я парю в облаках и напрочь выпадаю из серой мрачной действительности.

По вошедшей уже в привычку традиции я распахиваю дверцы высокого, до самого потолка шкафа и выуживаю оттуда футболку, пахнущую Грозовским. Ныряю в широкий ворот, разглаживаю светло-серую ткань и рассеянно озираюсь вокруг.

Потертый томик сочинений Булгакова, забытый на столе, приятно меня удивляет и заставляет на долю секунды представить себя героиней с желтым букетом цветов в руках. Старинные часы в форме совы, висящие на стене, умиляют и переносят в далекое детство. А темно-синие шторы на окне и молочно-белый ковер под ногами приятно радуют глаз.

И я так сильно погружаюсь в чужую Вселенную, что не слышу вкрадчивых шагов, раздающихся позади. Вздрагиваю, когда прохладные пальцы осторожно ложатся на плечи, и спиной прижимаюсь к вздымающейся крепкой груди.

— Проголодалась?

Тихонько произносит Рома, царапая щетиной мочку моего уха.

И я понимаю, что да. Проголодалась.

— Не то слово. Дома кусок в горло не лез. А сейчас целого слона готова съесть.

Я сглаживаю углы, не вдаваясь в подробности неудавшегося ужина. И мы с Грозовским идем на кухню готовить этого слона, разливать по пузатым высоким бокалам гранатовый сок и нарезать ленивый греческий салат без болгарского перца, лука и лимона.

И я позволяю себе побыть маленькой и слабой и не отстаивать ни перед кем свои границы.

Я смакую каждое мгновение нашей уютной близости, с удовольствием пробую мясо, запеченное Ромой, и скольжу взглядом по его длинным пушистым ресницам. Он, в свою очередь, расслабленно улыбается и накрывает мою ладонь своей, отчего искрящееся тепло разливается по венам и мне начинает чудиться, что этого человека я знаю очень и очень давно.

Знаю, как он хмурит лоб, когда сообщают не очень приятные новости. Как иронично он приподнимает одну бровь, когда кто-то говорит глупости. Как трет мочку уха, когда приходится делать выбор. Как медленно перебирает пальцами по столу, когда собирается озвучить что-то по-настоящему важное.

Интересно, он удивится, если я скажу, что его любимый цвет — рубиново-красный, что он терпеть не может баклажаны и что обожает сидеть на подоконнике с открытым окном и наблюдать за тем, как шумит гроза?

— Спасибо.

Шепчу я едва уловимо, не громче шороха весенней листвы, и, допив сок, выбираюсь из кресла. По короткой дуге обхожу наш накрытый на двоих столик и прижимаюсь к боку Грозовского, тихо выдыхая.

Скольжу руками по мощным плечам, обрисовываю рельефные мышцы, скрытые тканью, и стараюсь запечатлеть в памяти эти волшебные мгновения. Собрать их по крупицам в шкатулку, где хранится все самое ценное, вроде нашего первого поцелуя в клубе, вручения почетной грамоты самим ректором и задушевных посиделок с бабушкой, когда она еще была жива.

— Ты ведь не уйдешь, Льдинка? Только не сегодня. Пожалуйста.

Чуть нахмурившись, спрашивает этот красивый не парень — мужчина, вырывая меня из сонма пульсирующих мыслей, и привлекает ближе к себе, обнимая за поясницу.

От него умопомрачительно пахнет мускусом и сандалом, а еще той спокойной уверенностью, которая сражает девчонок наповал. И я тоже не могу устоять перед его природным обаянием.

— Не уйду.

Прикрыв веки, я даю ему тот ответ, который он ждет, и стараюсь не думать о том, что целый мир против того, чтобы мы были вместе. Ведь это сейчас совсем не важно, когда под моими пальцами бьется его сердце.

За окном начинает моросить мерзкий колючий дождь, а мы замираем, впаянные друг в друга, и растворяемся в тишине и пространстве. И я бы, наверное, все отдала, чтобы растянуть эти секунды