Дочь для магната. Подари мне новую жизнь - Алекса Гранд

Поэтому я глубоко вдыхаю и рявкаю на капитана так, что он едва не подскакивает в своем неудобном скрипящем кресле.

— Хватит!

— Что?

— Хватит, я сказала. Я имею право не свидетельствовать против себя. Кажется об этом, Андрей Михайлович, вы «забыли» упомянуть.

— Вы, должно быть, пропустили эту часть моей речи, Дина Алексеевна.

— Пусть так. Я ни слова не скажу больше без адвоката.

— А я арестую вас на сорок восемь часов до выяснения личности.

— Арестовывайте.

Роняю я небрежно, расправляю плечи и, вероятно, ломаю систему Лосевских координат. Он косится на меня так, словно столкнулся с ядовитым насекомым, и не понимает, как действовать дальше.

То ли подозреваемые, задержанные им до меня, вели себя в рамках сценария. То ли инструкция, выданная на мой счет, оказалась слишком шаблонной и ограниченной.

— Мне нужно переговорить с начальством. Не покидайте, пожалуйста, помещение.

Цедит он мрачно сквозь зубы. Опрометью вылетает из кабинета. И хлопает дверью настолько сильно, что с потолка осыпаются куски штукатурки.

Я же до боли закусываю губы. И бегло читаю успокоительную мантру.

Если признаться честно, противостояние с капитаном вытягивает из меня намного больше энергии, чем я хочу показать.

Время снова загустевает как тогда, когда мы плелись в конце пробки, и тянется неимоверно медленно. Я успеваю досчитать до ста и обратно, рассмотреть каждую петельку и затяжку на превратившихся в серые шторы и даже несколько раз перечитать наполовину заполненный протокол.

Я успеваю еще десять раз позвонить брату и снова напороться на длинные гудки. Поглазеть по сторонам и не обнаружить ни кулера, ни графина с водой. И я уже начинаю верить, что Лосев хлопнулся в обморок на ковре у начальства и теперь его спешно откачивают, как за спиной скрипит несмазанная дверь, и раздаются тяжелые шаги, от которых липкий пот струится вдоль позвоночника.

— Ну здравствуй, женушка. Скучала?

Бам!

Это падает крышка на гроб моего терпения. Кто-то невидимый усердно вколачивает в нее гвозди, а я не могу сдержать смеха, рвущегося из груди.

Хохочу так, что на глаза наворачиваются слезы и перехватывает дыхание.

Что бы ни строил из себя Арский, мне не страшно.

Мне противно и мерзко от того, столько времени я потратила впустую. Латала трещащий по швам брак. Надеялась, что мы вернем если не былые чувства, то хотя бы уважение. Полетим к морю, будем бродить босиком по пляжу и неспешно тянуть коктейли через трубочку.

Дура!

Ругаю себя последними словами, а Дима косится на меня так, словно со мной случился припадок и нужно срочно вызывать санитаров.

— Дина?

— Ну привет, — киваю я ему коротко и сразу перехожу в наступление. — Ты совсем крышей поехал, муженек? Выдергиваешь нас из школы, натравливаешь ручных псов и пугаешь ребенка!

— Никого я не пугаю. Просто использую право на общение с дочкой, — растерянно поднимает ладони вверх Арский и не торопится ко мне приближаться, словно боится, что я на него наброшусь.

Не зря, кстати, боится. Потому что гнев во мне плещется через край. Мне даже кажется, что я могу снести его и не поморщиться, так безудержна моя ярость.

— А почему ты не ценил это самое право раньше? Когда «ночевал» в участке? Занимайся своей семьей, играй с сыном, я не держу. Посмотри, в кого ты превратился. Лицемеришь, пакостишь, очерняешь честь мундира. — я обвиняю супруга, превращаясь из испуганной жертвы в хозяйку положения.

По крайней мере, это у Димы перекашивает лицо, и сжимаются в тонкую полоску губы. Не у меня.

— Так это ты со мной сотворила! — оправившись от первого шока, отражает мой выпад Арский и делает несколько шагов, сокращая расстояние между нами. — Ты никогда меня не ценила, Северская! Сохла по своему Грозовскому, пока я пытался положить к твоим ногам целый мир. И стоило ему появиться на горизонте, как ты растаяла и побежала к предателю!

— Положил? Забирай. И только не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Ты завел интрижку задолго до того, как Рома вернулся в Москву.

Я отбиваю подачу, не морщась, потому что в моем арсенале вагон и маленькая тележка аргументов. Крепких, приправленных щедрой порцией сарказма и концентрированным ядом. И даже не вздрагиваю, когда Дима подается вперед и впечатывает кулаки в столешницу.

Не впечатляет. Больше не впечатляет.

— Серьезно, Арский. Вдохни. Выдохни. И так по кругу, пока не отпустит. Сходи на курсы по управлению гневом. Посоветуйся с консультантом, как отмыть испорченную репутацию. И отстань, наконец, от нас с Маруськой.

Супруг гоняет воздух ноздрями так шумно, словно у него гипоксия. Я же не могу остановить поток льющихся из меня слов.

— Вот скажи, к чему было столько лет нас терпеть? Воспитывать неродную дочь, ненавидеть меня за то, что родила от другого, улыбаться на семейных праздниках? К чему насиловать себя, если перегорело и не искрит?

Я стреляю в Арского очередью из банальных вопросов, а он смотрит на меня сверху вниз и озвучивает неприглядную правду, о которой я недавно начала догадываться.

— Я нуждался в поддержке твоего отца, вашего клана. Он должен был поучаствовать в моем выдвижении, свести с правильными людьми, сыграть свою роль в предвыборной кампании. И ты должна была.

Едкий смешок снова слетает с моих губ, и я хочу покрутить пальцем у виска и намекнуть Диме, что ему срочно пора на обследование.

Лечат же у нас душевнобольных. Иногда даже успешно.

— Неужели ты думаешь, что после всего папа встанет на твою сторону? Да он закопает тебя, как только узнает, что ты закрыл нас с его любимой внучкой в отделении.

Мои фразы повисают между нами пудовыми гирями. А дальше начинается самая настоящая вакханалия.

В коридоре раздается такой грохот, как будто туда вломились тридцать три богатыря и теперь крушат стены. Долетает чье-то невнятное блеянье, а следом — знакомый родной баритон.

И спустя пару секунд на пороге кабинета появляется великолепное трио. Тяжелая артиллерия в лице моего старшего брата. И Рома с Марусей на руках.

И с них совершенно точно можно писать картину маслом.

Гордей собран, гладко выбрит и готов привлечь зарвавшихся уродов к ответственности. Грозовский взъерошен, взбешен и явно способен разнести здесь все по кирпичикам. А моя малышка немного испугана и растеряна.

Озирается по сторонам и жмется к Роме, как к самому дорогому человеку на свете.

— Мамочка!

Восклицает она взволнованно, и меня подрывает. Я подскакиваю резко, отчего стул валится на пол. И подбегаю к Грозовскому, чтобы