Замуж за зверя. Попала! - Каролина Бром

начнут что-то подозревать. Я и так последнее время вела себя достаточно странно. Не задумываясь подняла глаза к небу и подумала — помоги, пожалуйста, Перун! Или кто-нибудь! Что ж спеть-то?

«По Дону гуляет казак молодой»? Нет, до Дона отсюда далековато, а для казачества — рановато. Частушки? Даже не знаю… Ладно, будь что будет! Если получится совсем плохо, скажу, что не в настроении для песен.

Не дождавшись того, что принесут гусли, я прикрыла глаза, вдохнула воздуха и начала петь первое пришедшее в голову:

— Виновата ли я, виновата ли я… Виновата ли я, что люблю? Виновата ли я, что мой голос дрожал, когда пела я песню ему?..*

Мой новый голос был очень красивым, я даже не поверила, протянув первые строчки. Но каждое слово звенело и переливалось как колокольчик, будто я умела это с пелёнок и выступала в каком-нибудь хоре. И впрямь как соловей на рассвете голосила!

Люди замолчали, внимательно слушая. Даже есть перестали. Ребятишки прекратили беситься и тоже подошли, чтобы послушать.

Когда закончила петь и открыла глаза, то увидела лишь десятки восхищённых взглядов. Матушка наклонилась и с удивлённо спросила:

— Доча, а что за песня дивная? Ты где такую услыхала?

— А, эм… Сама придумала, — ответила я, смущаясь. — Вам понравилось?

— Вестимо понравилось! — ответил какой-то мужчина с другого конца застолья. — И не токмо нам. Гляди, кого своим голоском призвала!

Он кивнул мне за спину и я, чувствуя, что во рту всё пересохло, обернулась. Физически ощутила, как мои глаза округлились и заблестели, ведь увидели Адамира. Тот стоял поодаль, прислонившись плечом к дереву и держал что-то в руке. В белоснежной рубахе, чёрных штанах. Ну почти жених!

— Мама… — тихо произнесла я на выдохе, не то обращаясь к ней, не то отпрашиваясь.

— Иди-иди, Златонька.

Отец нахмурился, но промолчал, и тогда вылезла из-за стола. Сердце в груди и ныло, и горело.

Под праздный шум жителей общины я хотела бежать к Адамиру, сняв обувь, но вспомнила, что ещё немножко обижалась. Поэтому подходила неспешно, с гордо поднятой головой. Придерживала рукой длинный подол и неотрывно глядела в его синие, как ясное небо, глаза.

Чувствовала, как, видя его мягкую улыбку, начинала понемногу и сама смягчаться. Между нами оставалось всего два шага, когда он отстранился от дерева, и я спросила как можно спокойнее, стараясь не показывать радости:

— Пришёл таки?

— Пришёл… — ответил Адамир с долей раскаяния. — Ты же звала.

— Где пропадал?

— Здесь… — Он показал на дерево. — Как заслышал голосок твой ладный, так и пропал. Уж больно славно поёшь ты, Злата… Я…

— Адамир! — Я его перебила и попыталась нахмуриться, чтобы не покраснеть от комплиментов. — Я говорю про тогда, а не про сейчас! Куда ты подевался, почему не дал о себе знать? Я переживала, думала, тебе плохо!

Взгляд его помрачнел, голова опустилась. Он начал объясняться тихо:

— Злата, прости старого дурака… Я так пред тобою виноват! Умаялся в тот день шибко, управу над собою потерял. Испужался за тебя, за нас… По лесу бродил да в хате отлёживался, приходил в себя…

— Два дня?

— Ага. Ты простишь меня? — спросил он виновато и ещё тише добавил: — Коль не хочешь идти за меня боле замуж, то ничего... Понимаю. Оставил, бросил… Не заслужил я тебя.

Совершенно нечестно! Когда он вот так стоял, понурив голову, и просил с искренним раскаяньем, то я не могла сердиться. Всё это время я хотела увидеться с ним, убедиться, что всё в порядке. И вот он тут… Больше ничего не надо.

Ну… разве что, может быть… обняться? Я вздохнула и с опаской оглянулась туда, где гуляли селяне. Стоило ли сейчас навязываться, при всех? Захочет ли Адамир? Не постесняется?

— Всё нормально… Я всё ещё хочу за тебя замуж, — ответила я, приблизившись ещё на шаг. — Но если вдруг опять убежишь без объяснений, то могу и передумать, понятно?

Адамир удивился, глядя на меня во все глаза. И закивал с улыбкой.

— Как скажешь, козочка.

— Что это у тебя? — спросила я, с любопытством глядя на сильную руку, в которой он что-то держал.

— Подарок.

— Подарок?

— Ага, для малявки. Я ж на праздник в её честь явился. Негоже с пустыми руками.

Он раскрыл ладонь, и я увидела красивую игрушку. Лошадку, вырезанную из дерева. Её покрывали мелкие искусные узоры, и я поняла, что за этим стояло несколько часов кропотливой работы.

— Какая красота… — прошептала я.

— А это тебе, Злата… — Он раскрыл вторую руку, и я увидела крупный василёк с множеством лазурно-фиолетовых лепестков на длинной ножке. — Как увидал, так о тебе подумал. Уж больно очи твои напоминает… Да и, честно сказать…

— М?

— Не только сейчас о тебе думал. Ты уж несколько деньков к ряду не вылазишь из башки моей бедовой…

— Правда? — спросила я, краснея, и он кивнул.

— Да, правда. Можно головушку твою цветком украсить?

Мамочки, казалось, что я сейчас в обморок упаду от счастья. Но собралась и дала согласие. Пока только на цветочек, но чуяла я, что это только начало.

Адамир приблизился, провёл по пряди моих волос своими горячими, грубыми от труда пальцами. Но вместе с тем настолько нежно, будто луч солнца первого летнего дня затерялся в моих кудрях.

От этого прикосновения невольно прикрылись веки, но приоткрылись губы. Так приятно! Хоть бы этот момент никогда не прерывался!

______

*"Виновата ли я" — песня из фильма "Тучи над Борском" (1960 г.), позже ставшая народной. Композитор А. Муравлёв, автор текста Ф. Даллада.

Глава 32. Рядом

Оранжевое солнце припекало макушку, отражалось от прядей волос, окрашивая их в цвета золота и меди. Я стояла с прикрытыми глазами и не могла надышаться воздухом, что от присутствия Адамира стал таким чистым и вкусным.

Очень хотелось его поцеловать, но я побаивалась. Совсем не его, а того, что сделаю что-то не так, поступлю неправильно.

Что покажусь слишком навязчивой, распущенной или наоборот — неумёхой в делах поцелуйных. Да и кто знает, вдруг приличные люди тут до свадьбы вообще не целуются?

Не открывая глаз, я ощутила, как Адамир наклонился ещё чуть ближе, его горячее, сильное дыхание вскользь прошло по моему виску. А затем кончик ножки