Попаданка в беременную. Случайная жена дракона - Анжелика Янчевская

Платье было чудом. Иссиня-чёрный бархат поглощал свет. Тяжелая ткань струилась по телу живым потоком. Никаких утягивающих шнуровок, никаких жёстких косточек, впивающихся в рёбра. Вместо этого был сложный, почти волшебный крой. Завышенная талия, скрытая под тяжёлой серебряной вышивкой в виде переплетающихся драконов. Работа была такой тонкой, что чешуйки, казалось, мерцали сами по себе. Оттуда, от груди, тяжёлые, роскошные складки ткани мягко, почти нежно струились вниз, касаясь пола.

Платье не обтягивало, а драпировалось. Оно намекало на моё положение, но не выставляло его напоказ, как на ярмарке диковинок. Оно было создано для того, чтобы защищать, а не сковывать. Скрывать, но не прятать.

В зеркале напротив отражалась женщина, которую я едва узнавала. Иссиня-черный бархат оттенял кожу, делая ее почти фарфоровой, а тяжелая серебряная вышивка на удивление не давила, а придавала утонченность. Платье сидело безупречно. Оно было царственным, роскошным... и совершенно чужим. Я видела красивую, утонченную леди, но ее глаза были огромными и полными страха.

К горлу подкатила дурнота. Я крепче вцепилась в спинку стула, чтобы устоять на ногах. Руки дрожали, и я стиснула дерево, пока не побелели костяшки. Сегодня. Императорский бал. Сегодня.

— Вы прекрасны, миледи, — прошептала Анита, отступая на шаг и любуясь своей работой. Её глаза блестели от восторга и гордости. — Просто… ах! Все придворные дамы позавидуют! Вы затмите их всех!

«Затмить», — усмехнулась я про себя. — «О, пялиться они точно будут. И шептаться. Что ж, пусть. Но если они ждут, что я испугаюсь и спрячусь, они ошибаются. Я не дам себя в обиду.

Я посмотрела на столик у кровати, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом безумном мире. Там, как и всегда на протяжении этих двух недель, стоял свежий букет тёмно-синих ирисов в простой керамической вазе. Холодные, гордые, неприрученные цветы.

Четырнадцать дней.

Две недели пролетели как один безумный день, с того самого вечера, когда он поцеловал меня. Жестко, требовательно, не оставляя выбора. «Ты — моя». Просто. Без сантиментов. Без красивых слов. Факт.

Я помню, как отстранилась от него, дрожа всем телом. А он просто стоял и смотрел на меня. Не извиняясь. Не оправдываясь. Не пытаясь объяснить или сгладить ситуацию. Он взял меня за руку. Его пальцы были горячими, почти обжигающими, подвёл меня к камину, где весело потрескивали поленья.

— Ты дрожишь, — сказал он тогда, усадив меня в мягкое кресло и накинув мне на плечи тяжёлый шерстяной плед, который тут же окутал меня своим теплом.

А сам сел в кресло напротив, вытянув длинные ноги к огню. И мы говорили. Всю ночь. Пока огонь в камине не превратился в тлеющие угли, а за окном не начало светать.

Он смотрел на огонь, а не на меня. Словно боялся, что я испугаюсь и замолчу, рассказывал мне о Горных кланах. О том, что брак с Агнес был не прихотью, не его личным выбором, а суровой необходимостью. Политическим союзом, который должен был укрепить границы.

А я... я рассказывала ему о мире, где женщины сами выбирают, с кем им жить, и могут уйти, если что-то пошло не так. О том, как мой муж ушёл к молоденькой инструкторше по фитнесу, потому что «не чувствовал искры». О том, как я отпраздновала развод и очнулась... здесь.

— Ваш мир безумен, — сказал он тогда, медленно качая головой.

— Ваш тоже, — парировала я, кутаясь в плед.

Кажется, я уснула прямо в кресле, убаюканная низким, ровным звучанием его голоса и треском догорающих углей. А проснулась уже в своей кровати, под тёплым одеялом.

Я распахнула глаза, ещё не до конца проснувшись, и замерла.

Он лежал рядом со мной. Не под одеялом, а поверх него, словно соблюдая какую-то невидимую, неозвученную границу. Полностью одетый, в той же чёрной рубашке с расстёгнутым воротом и тёмных брюках, закинув руку за голову. Он не спал, смотрел на меня.

Просто смотрел. Внимательно, изучающе, задумчиво. Я не знала, как долго он так лежал, просто глядя, как я сплю. Наблюдая. В бледном призрачном свете раннего утра его янтарные глаза казались темными, почти черными, полными какой-то непонятной, глубокой эмоции. Я почувствовала, как к щекам приливает кровь.

— Ты… ты не спал? — выдавила я, не в силах отвести взгляд.

Он медленно, почти лениво покачал головой, не сводя с меня глаз.

Мы молчали, и эта тишина стала тяжелой.

— Я уезжаю, — внезапно сказал он, разрывая эту странную, гнетущую связь. — На границу. На неделю. Может, чуть больше.

Внутри у меня все похолодело. Неделя. Целая неделя без него.

Он встал, подошёл к столику, на котором уже стоял вчерашний букет ирисов, и осторожно коснулся кончиками пальцев одного из жёстких тёмных лепестков.

— Не скучай, — тихо сказал он, не оборачиваясь, и в его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за насмешку. Или за нежность.

И ушёл, оставив меня одну в ещё не остывшей постели.

И с того самого дня каждое утро на столике у кровати, в той самой простой синей вазе, меня ждал свежий букет тёмно-синих ирисов. И записка.

Они всегда были короткими, написанными твёрдым угловатым почерком. Иногда это было сухое, почти военное: «Береги себя. К.». В другой раз — короткий отчет: «На границе спокойно». А порой прилетало всего одно слово, от которого у меня перехватывало дыхание: «Скучаешь?».

Боже. Я так скучала, что по ночам просто выла в подушку. Бесцельно бродила по замку. Бралась за книги, но не могла прочитать ни строчки.

Связь между нами обострилась. Я была в библиотеке, сидела в своём любимом кресле у окна, и вдруг меня накрыло его чужой, сдерживаемой яростью. Видимо, переговоры с Кланами шли не так гладко, как хотелось бы. Эта ярость впечаталась в меня как чужая, но в то же время такая родная, что я сама сжала кулаки и заскрипела зубами.

Вечером, сидя у камина с недочитанной книгой на коленях, я вдруг почувствовала его... усталость. Такую глубокую, всепоглощающую, что у меня самой закрывались глаза и книга выпадала из рук.

Я чувствовала, что он скучает. Его тоска была не похожа на мою, нервную и почти истеричную. Она ощущалась глухо, тяжело, по-мужски, как ноющая боль от старой раны.

Он вернулся ровно через неделю, на восьмой день. Поздним вечером. Мрачный, пыльный, злой, пахнущий дорогой