Поворот судьбы - Рамона Анка

— Что такое, Джексон? Папочка не пускает меня убить? — его смех доводит Томаса до бешенства. У него белеют костяшки, он скрежещет зубами. Уголки его губ лопаются, капли крови бегут по подбородку. Я уже не понимаю, где его кровь, а где тех, кого он убил.

Если Томас — само воплощение гнева, то Эзра стоит, засунув руки в карманы, с абсолютно безмятежным лицом.

— Джейкоб, улыбнись в камеру.

— Что?

Брызги крови летят мне в лицо, и человек, который всю жизнь притворялся моим отцом, валится на землю с дырой в голове.

— Или улыбнись снайперу, как тебе удобнее, — Эзра пожимает плечами, подходит ко мне, освобождает путы и накрывает своим пиджаком.

Томас мечется взад-вперед, вцепившись руками в волосы, кажется, он на грани нервного срыва. Он хочет что-то сказать, но его приемный отец осаживает его:

— Не сейчас. Не здесь. Уходите на улицу.

Томас делает глубокий вдох, подходит ко мне и просто выводит вон, пока Эзра исчезает из виду.

— Что он с тобой сделал, Джун? Он трогал тебя?

— Он… да, — я касаюсь своих губ, они опухшие и разбитые.

Томас матерится и со всей силы пинает первое, что попадается под ногу — обломки дерева после взрыва. Мне страшно видеть его таким.

— Пожалуйста… ты нужен мне сейчас.

— Это моя вина. Я отпустил тебя с этим… дерьмом. Я не успел вовремя, прости меня, — он отстраняется, его трясет. Он ходит кругами, как безумный, закрыв уши руками, глаза расширены.

В таком состоянии, весь в крови, он выглядит как законченный психопат.

Подъезжает машина, Эзра опускает стекло.

— Джун, садись. Томас сейчас ничем не сможет тебе помочь, — он смотрит на приемного сына с жалостью. — Есть вещи о нем, которых ты не знаешь.

Томас швыряет нож на землю, и я едва успеваю заметить, как он скрывается на своем байке, натянув черную маску с белым черепом.

— Садись, Джун.

Я иду к Эзре и занимаю место в машине. В этот момент я спрашиваю себя: в какое абсурдное русло повернула моя жизнь, раз я сижу рядом с одним из самых страшных мафиози Штатов?

ГЛАВА 27

ДЖУН

Я сижу рядом с ним уже несколько минут. Смотрю в одну точку, но ничего не вижу. Мне холодно, я сильнее кутаюсь в его пиджак.

— Куда мы едем? И почему ты мне помог?

— Разве это не очевидно? Ты дорога моему сыну. И Мелисса тебя любит. Как тебе, полагаю, уже объяснили, наши дела не совсем законны, и для моей семьи ты теперь — живая мишень. Мы едем к Мэддисон, моей жене. Она сумеет тебе помочь.

Я едва заметно киваю. Мне с трудом верится, что эта помощь бескорыстна.

— Ты сделаешь из меня очередную свою закладочницу?

Он издает короткий смешок.

— Нет, дорогая, эта роль зарезервирована только для членов семьи. Я не так плох, как кажусь.

Слышать это от человека, который заставил собственных детей торговать дурью, почти смешно.

— Ладно. А Томас… ты сказал, есть вещи, которых я не знаю.

Вижу, как он тяжело сглатывает. Я думала, он промолчит, но спустя мгновение он начинает говорить.

— Много лет назад я отрекся от своей семьи ради любви к Мэддисон. Мы сбежали с ней в Португалию и три года не подавали о себе вестей. Какое-то время всё было просто чудесно, мы даже открыли небольшое заведение на деньги, которые я украл у своего отца, — он улыбается воспоминаниям. — Знаешь, просыпаться под шум океана — это одно из лучших чувств в мире. То место стало нашим гнездышком. Однажды я нашел Мэддисон в слезах. Подумал, случилось что-то ужасное, а она сказала, что беременна девочкой. Черт, мы были на седьмом небе от счастья. Но чем выше радость, тем больнее падать.

Он делает паузу. Видно, что эта история до сих пор причиняет ему боль, но я всё еще не понимаю, как это связано с Томасом.

— Однажды ночью, в конце пятого месяца беременности, Мэддисон ушла домой пораньше, ей было нехорошо, а я остался в баре поработать. Когда я вернулся, дверь была приоткрыта. В голове пронеслись тысячи мыслей, и вся моя паранойя ожила, когда я нашел Мэддисон в луже крови. Живот и ноги в синяках, лицо изуродовано, глаза опухли, — я вижу, как его костяшки белеют на руле. — Из-за издевательств той ночью у неё случился выкидыш и серьезные травмы матки. Она больше не смогла иметь детей. С того дня моя ярость росла с каждым часом. Мы вернулись в Штаты, я наплевал на семью и стал тем человеком, которого ты видишь сейчас. Спустя десять лет мы решили обратиться в приют, где нашли Томаса и Мелиссу. Мэддисон первой заприметила Томаса. Если спросишь её, она опишет его как взъерошенного мальчишку с уставшими глазами, который никогда ни с кем не говорил и не играл, а только рисовал.

— Рисовал? — я с трудом могу это представить.

— О да, рисовал везде. Даже на стенах.

— И что же?

Эзра улыбается.

— «Всё и ничего» — так он однажды ответил Мэддисон.

В том, как он это рассказывает, есть что-то доброе, какая-то ностальгия, которая совсем не вяжется с образом, который я себе нарисовала.

— А еще там была Мелисса, у которой тогда была копна неукротимых кудряшек. Первый раз я увидел её, когда она запустила мне в голову мячом и спросила, не извращенец ли я. Только потом мы узнали, что они близнецы, и решили забрать обоих. Правда… — он качает головой. — Помню наставления монахини, которая предупреждала об их «скверных привычках», вроде попыток побега из приюта.

— Это определенно в духе Томаса, — шепчу я. От этого рассказа мне становится капельку легче. Я даже порываюсь опустить зеркальце и посмотреть на себя, чтобы понять масштаб катастрофы на лице, но сдерживаюсь.

— Точно. Знаешь, Джун, парадоксально, но именно эта их бунтарская натура заставила нас захотеть их в свою жизнь еще сильнее. Томас принял нас довольно быстро. Конечно, он колебался, будто в любой момент ждал удара ножом в спину, но это было ничто по сравнению с Мелиссой. Она с самого детства металась в нашей семье, как лев в клетке. Однажды она даже пыталась организовать очередной побег, но Томас отказался.

Я поворачиваю голову к нему. Томас отказался бежать?

— Когда брат не пошел с ней, Мелисса разрыдалась, и Мэддисон воспользовалась этим моментом, чтобы подобрать ключ к её сердцу. С того дня мы какое-то время были нормальной семьей. Но и это хрупкое равновесие не могло длиться вечно. Годы шли,