Прокаженная. Брак из жалости - Маргарита Абрамова

— Я… Мы… — язык не слушается, лицо горит от злости и стыда, думала не может быть ничего унизительнее, чем то утро, — Мы не были настолько близки, — выдавливаю из себя, но по-прежнему не смотря на мужа.

Вспомнила наше утро, он, наверное, подумал, что раз я не испугалась и не выгнала его из кровати, а спокойно спала на его груди, то мне знакома близость между мужчиной и женщиной…

— Не хотел вас обижать, Александра, — проговорил Фредерик, наблюдая за мной неотрывно. От его взгляда кожа горела еще сильнее, — Но мужчины в этих вопросах могут быть крайне убедительны.

Он еще был немного растерянным. Фредерик явно не ожидал такой подставы от меня и не предполагал, что мое спасение может обернуться таким ворохом проблем. Фальсификация опеки — дело нешуточное и может сильно отразиться на его репутации, а в придачу государство может стребовать штрафы.

С его словами о мужской настойчивости не поспоришь. Раз я доверилась Генри, пошла против воли отца, значит, была готова ко всему, не так ли? Так все должны были думать. Но каждый раз, когда его руки добирались до шнуровки или застежек на платье, я его останавливала. Умоляла не торопиться. Я была окрылена чувствами, мне хотелось продлить этот период нежности и легкости. Или же я просто сама не могла решиться, боялась этого неизведанного, пугающего шага. В голове стоял блок, что подобное только после брака, в первую брачную ночь. Хотелось, чтобы все было как положено, романтично, а не в порыве страсти.

— Что нам теперь делать? Я не хочу возвращаться назад…

Возможно, Минерва не отправит меня в лечебницу снова, но она ведет себя не совсем здраво, пытаясь добиться денег отца, вернуть то, что считает по праву ее. Назначив ей и Элизе щедрое содержание, наивно полагала, что это их успокоит, но оказалось, этого мало. В глубине души я понимала еще одну весомую причину: она не хочет покидать наш дом. Боится скитаться по арендованным квартирам, потерять статус.

— Может, все дело именно в доме? — высказала свою догадку вслух, — Она ждет, что я перепишу его на нее, и тогда она успокоится и оставит нас в покое?

— Боюсь, эта женщина не отступится, раз решилась использовать такие грязные методы, — мрачно ответил Фредерик, — Не исключено, что потом она возьмётся за рабочие дела.

И тут ей снова может понадобиться моя недееспособность. Страх накатил новой волной, сжимая горло.

— Ладно, — собрался Фредерик, отбросив раздумья, — Я вызову адвоката и доктора Лансбери. Мы обсудим варианты. Уверен, должен быть способ не прибегать ни к каким проверкам.

Он написал записки и передал Барту. Фредерик встал и направился к окну, отворачиваясь от меня.

Как я не пыталась сдержать слезы, в этот раз мне не удалось этого сделать. Я отчаянно пыталась их стереть, но они текли снова и снова.

— Ну что вы в самом деле, — Фредерик заметил, оборачиваясь, — Я не продумал этот вопрос, — подошел ко мне.

— Вашей вины нет, — теребила подол платья.

— Ну-ка посмотрите на меня, — его пальцы коснулись подбородка, приподнимая его, заставляя встретиться с ним взглядом, — Все будет хорошо. Мы найдем выход.

Я закусила губу до боли, стараясь взять себя в руки, не поддаться полностью охватившим меня отчаянию и страху.

— Слышите?

— Да, — выдохнула, чувствуя, как его уверенность по капле передается и мне.

— А теперь давайте я отвезу вас в вашу комнату. Не нужно, чтобы они, — он кивнул в сторону двери, за которой ждали наши незваные гости, — Видели ваши слезы. Они именно этого и добиваются. Я все улажу.

В течение часа мистер Эктор и доктор Лансбери прибыли. Фредерик остался с ними наедине.

Я не находила себе места, ожидая. Лучше бы они разрешили меня присутствовать, ведь дело касалось лично меня.

Казалось, прошла вечность, когда дверь, наконец, открылась и ко мне зашел Фредерик.

— Не переживайте, Александра. Они ушли.

— Ушли? — не поверила я, переспросила, опасаясь ослышаться, — Но… как? Что вы им сказали?

— Доктор Лансбери написал заключение, что у вас был приступ из-за перенесенного стресса, и нам отсрочили сроки. Валье был вынужден согласиться, Минерва держалась хуже.

— Насколько?

— Неделю. Он выбил нам неделю отсрочки.

Ужасно мало.

— А потом? — спросила еле слышно.

— Я кому-нибудь заплачу. Мы что-нибудь придумаем.

ГЛАВА 25

АЛЕКСАНДРА

Мысли не дают покоя. Кажется, я уже не способна думать ни о чем другом. Да, сейчас они ушли, отступили, но это лишь затишье перед бурей. А что потом? А если Фредерик заплатит, а его обвинят во взяточничестве. Это ни чем не лучше махинаций с опекой. Такой же скандал, такое же пятно на репутации. Мы просто к одной катастрофе добавим еще одну, окончательно выдавая себя.

— Можно? — ко мне заглядывает Виктория, отвлекая от тягостных дум.

— Конечно. Проходи, — делаю над собой усилие, чтобы голос прозвучал спокойно и приветливо.

Девочка садится на кровать, наблюдая за мной. Прямо как ее отец. Они очень похожи — тот же проницательный, чуть тяжелый взгляд, умеющий подмечать малейшие оттенки настроения.

— Зачем приходили эти люди? Они хотят разлучить вас с папой? — она напрягается, выдавая свои переживания. В ее вопросе слышится страх, что я, как и все остальные взрослые в ее жизни, могу внезапно исчезнуть. Что наша едва зародившаяся дружба, эти совместные чтения и прогулки, оборвутся, не успев как следует начаться.

Не нахожу подходящих для ответа слов. Молчу, пытаясь улыбаться, а самой хочется разреветься. Как объяснить происходящее ребенку?

— Я слышала, как страж расспрашивал Кору и Марту, — тихо сообщает Вики, и мне становится жарко от стыда.

Это так неловко. Никогда, даже в самых страшных кошмарах, я не могла представить, что незнакомые люди будут вот так, при свете дня, копаться в моем «грязном белье», выспрашивать у служанок подробности моей личной жизни. Неужели самой Минерве не противно опускаться до такого? Можно было просто поговорить со мной, а действовать так резко и грубо.

Она презирает Фредерика, и уверена, что между нами не может быть близости из-за раннего моего отношения к мужчине. Но теперь все изменилось…

Я всего неделю в этом доме. Всего семь коротких дней. Но за это время все поменялось.

Я мотаю головой, не в силах врать.

— Тогда почему вы такая обеспокоенная? — снова спрашивает малышка, и ее детская проницательность ранит сильнее любого взрослого упрека. Видимо, я действительно плохая актриса и не могу скрыть