Жажда хаоса - Джилл Рамсовер

— Полагаю, ты прав, хотя я не провожу там много времени, так что не знаю подробностей.

— Коннор тоже работает в Bastion, верно? — Я помогал собирать информацию о Конноре для отца, когда он решал, одобрить ли брак моей кузины с ним. Насколько понимаю, социальный клуб — это прикрытие азартных игр для высокопоставленных лиц. Все довольно пафосно, никаких неудачников, ставящих арендные деньги на скачки или что-то в этом роде.

— Да, он управляет клубом. Поскольку мы работаем вместе в Bastion, я обычно помогаю ему с другими делами.

— Например, встречи для получения поставок оружия? — Я поднимаю бровь.

— Именно так.

— Тебе нравится работать с ним?

— Иногда он ведет себя как зазнайка, но я довольно хорошо умею держать его в узде. Ему нравится делать вид, что свожу его с ума. — Она усмехается. — Нам так удобно.

Я могу представить, как она доводит его до белого каления, и это заставляет меня улыбнуться.

— А что насчет твоего брата Орана? Есть причина, по которой ты не работаешь с ним?

— Он слишком гиперопекающий. Если бы все было по его воле, моя роль ограничивалась бы бухгалтерией или чем-то столь же скучным, чтобы держать меня подальше от опасности.

— А Коннор не такой?

Ее глаза поднимаются, будто мысли уносят ее в другое время и место.

— Знаешь, Коннор другой. Не знаю, связано ли это с тем, что он приемный, или это просто его характер, или что-то совсем другое, но он всегда был более открыт к тому, чтобы дать человеку шанс. Он умудряется быть угрюмым засранцем, оставаясь при этом открытым и справедливым.

— А как насчет старшего поколения? Не могу представить, что им было легко позволить тебе войти в их ряды.

Ее взгляд опускается на руки, и я почти чувствую, как стены пытаются восстановиться.

— С моим отцом никогда не было проблем. Он принимал меня такой, какая я есть, но с дядями было сложнее. Они долгое время отказывались пускать меня в свои дела. — Она говорит серьезно, но когда ее глаза встречаются с моими, озорная искра растапливает эти барьеры. — По крайней мере, до тех пор, пока за них не взялась моя бабушка. Ей надоел абсурдный сексизм, и она поставила их на место. После этого никто не стоял на моем пути к участию в семейном бизнесе.

— Правда? — Меня это заинтриговало. Я понятия не имел, что семья была матриархальной. — Она управляла делами, когда была моложе?

— Зависит от того, кого спросить. Никогда официально, но если в нашей семье и есть глава, то это Нана Байрн. Она держит всех в узде и никогда не терпит хамства.

— Моя мама и бабушки всегда играли более поддерживающую роль, чем лидерскую. Думаю, именно поэтому маме было так тяжело после смерти отца. Она потеряна без него.

Улыбка Шай исчезает.

— Да, моя мама такая же. Потеря отца разрушила ее. Правда, Оран и Каэль заботятся о ней.

— У вас с ней не очень хорошие отношения?

Улыбка, которая теперь появляется на ее губах, — это грустная, бледная тень той радости, которая охватила ее, когда она говорила о бабушке.

— Она никогда меня не понимала. Я знаю, что она не хотела заставлять меня чувствовать себя разочарованием, но это читается между строк. Она надеялась, что у нее будет ее мини-копия, с которой можно заниматься девчачьими делами, а я никогда даже близко не была таким человеком.

— Я видел те шпильки, которые ты надела, когда мы впервые встретились. Не говори мне, что ты не наслаждаешься женскими вещами.

— Ты заметил.

Она сдерживает улыбку.

— Есть очень мало вещей, которые я не замечаю в тебе.

Она прикусывает губу и опускает взгляд.

— Ну, что не так легко понять, так это то, что мой интерес к одежде, прическам и аксессуарам связан исключительно с функциональностью. Когда выбираю каблуки, я смотрю на то, насколько хорошо они могут служить оружием, а не на то, достойны ли они подиума. Если бы я пошла с мамой за платьем, то обрадовалась бы, если бы нашла что-то, что хорошо скрывает кобуру на бедре.

— Но вы все равно ходили по магазинам вместе. Разве этого было недостаточно для нее?

— Не для нее. Она так расстраивалась из-за того, что я не могла купить что-то красивое, но непрактичное. Время, проведенное вместе, скорее вредило нашим отношениям, чем помогало. Я поняла, что лучше держать отношения поверхностными, а встречи краткими.

— Ее потеря, — говорю я, поднимая руку и проводя пальцем по вырезу ее футболки. Точка пульса у основания ее шеи начинает биться чаще. Когда поднимаю кулон на ее шее, поднимаю, чтобы рассмотреть получше.

— Это подарок семьи? — Вплетенный кельтский узор явно указывает на происхождение. Она могла купить его сама, но более вероятно, что это подарок.

— Эм, нет. Не семьи. — Странный перебой в ее голосе заставляет меня оторвать взгляд от кулона и посмотреть в лицо. Ее глаза остаются опущенными, а спина напряженной. — Думаю, пора закругляться. Я очень устала.

Она не могла бы закрыться быстрее, будь у нее кнопка выключения.

Что, черт возьми, это было?

Кулон явно имеет для нее значение, какую-то сентиментальность, о которой ей некомфортно говорить. Почему? Я задумываюсь, кто мог подарить его ей, но понимаю, что его важность может быть связана с миллионом разных причин. Хвататься за соломинку бессмысленно и только выведет меня из себя без причины. Я неохотно отпускаю эту тему и готовлюсь ко сну.

Когда мы оба оказываемся под одеялом, неловкость усиливается. Странно быть близким с кем-то, а затем вернуться к роли платонических соседей по кровати. Должен ли я забыть, что мои пальцы были внутри нее? Что я знаю, какая она, когда кончает?

Ее тело изгибается в такт моему, словно мы созданы друг для друга, но невидимые барьеры между нами держат ее вне моей досягаемости. Я не понимаю этого, но не хочу давить. Хочу, чтобы она пришла ко мне добровольно, отдала свое тело и секреты.

Видеть прогресс помогает быть терпеливым. И пока мы здесь, в глуши, она может убежать далеко только так.

Следующий день начинается как обычно. Она твердо придерживается своей позиции, что между нами ничего не