Ведунья - Инна Сирин

перекрестился. Я зло посмотрела на него и крепче прижала к себе дочку.– Граф заставил нас! Он запер нас в башне и велел родить ему наследника! – в отчаянии закричала я.– Видите, что творит? Она и сейчас пытается околдовать вас! Не поддавайтесь! Ну как я могу заставить двух взрослых людей совокупляться без их желания? Наговаривает! Обманывает, глядя в глаза! Только ведьмы так могут!Из-за его криков проснулась Элиза и начала истошно кричать и требовать грудь. А граф продолжал возмущаться, утверждая, что нормальные дети так не вопят и это тоже доказательство ее дьявольского происхождения.Нас продолжали допрашивать до заката. Обвинение за обвинением, сколько бы мы не отвергали, сколько бы ни говорили правды, граф сумел всё извратить себе на пользу. А когда привели слуг и заставили признаться, что ведьма опоила их и вынуждала творить всякие непотребства, только трое молчали. Дейзи, кухарка и, как ни странно госпожа Сиур. Они просто молчали, никак не комментируя обвинения. Зато остальные слуги и крестьяне, до безумия запуганные графом, наговорили достаточно.В итоге графу Себастьяну поверили и нас обвинили в колдовстве и приговорили к казни через сожжение на костре.Графу передали бумаги о признании нашего брака недействительным на этом основании, а нас троих усадили в скрипучую телегу, обшитую железными прутьями в виде ящика. Дейзи бросилась за нами.– Я тоже ведьма. Я помогала им. Заберите меня тоже.– Девица, ты что такое говоришь?! – возмутился один из инквизиторов.– Я помогала им, зелья варила по указанию хозяйки, всё, что она просила делала. Меня тоже надо казнить.Инквизиторы вопросительно уставились на графа.– Забирайте. Толку от нее никакого. Она и правда во всём за них заступалась.Дейзи сама влезла следом в телегу, попросила на руки Элизу и прижала девочку к себе. К счастью наша малышка еще не понимала всего ужаса происходящего.Откуда ни возьмись выбежала Айлин и помчалась за телегой. Завидев её, граф зарычал от злости, занёс ногу, чтобы пнуть несчастное животное. Но Айлин исхитрилась не попасть ему под сапог, сама же вцепилась в ногу и со всех сил впилась когтями и зубами в моего теперь уже бывшего мужа. Он завопил от боли, а Айлин спрыгнула, догнала нашу повозку, запрыгнула внутрь и как обычно улеглась рядом.

Путь на костёр

Когда мы уезжали, я не захотела бросить прощальный взгляд на замок. Зачем? Я была здесь несчастна почти всё время, что жила. Если бы у меня был выбор, я бы никогда сюда не попала. Мои первые дни начались с избиения кошки моим женихом, а мой последний — судом инквизиции. Единственное светлое, что было здесь — Гастон, который сейчас сидел рядом и играл с нашей дочерью.

Холодный и неуютный, этот замок навсегда запомнится мне как место пыток и страданий. Оставшиеся слуги прекрасно справятся без меня и наверное скоро меня забудут. Ну и пусть. Это их жизнь, они ничем мне не обязаны.Сидя в холодной железной клетке на дряхлой телеге, мы с Гастоном часто улыбались друг другу, обнимались, чем вводили в ступор почтенных монахов в черных рясах. Они наверное ожидали, что мы будем плакать, причитать или молить о пощаде. Но я не собиралась тратить на это последние дни своей жизни. Вместо этого хотела запомнить каждую чёрточку на лице своего любимого и нашей дочери, насладиться каждым мгновением, пусть даже в таких неприветливых условиях. Казалось, любимый разделяет мои желания, ведь он тоже не сводил с нас глаз. Правда в его взгляде плескалась тоска и сожаление. Да и в целом не проявляла эмоций, только ночью я слышала как она плачет. Алиса пока просто не понимала, что происходит.Нам предстоял долгий путь по плохой дождливой погоде в железной клетке, продуваемой всеми ветрами. По прибытии в Лондон над нами проведут суд, где инквизиторы расскажут о всех наших грехах и на потеху публике нас провезут по улицам голыми. А затем сожгут. Я пыталась себе представить эту казнь, и мое сердце обливалось кровью при мысли о дочери. Ну почему моей крошке предстоит такое страшное испытание?! Она ведь ни в чём не виновата! И мне наверняка не позволят держать её в руках в этот ужасный момент.Мы не могли ничего обсуждать в присутствии инквизиторов, и планов побега строить не могли. Нас почти не выпускали из телеги, только, чтобы сходить по нужде и то под присмотром. Кормили только чёрствым хлебом и водой, иногда перепадала вчерашняя каша. Я немного колдовала над едой, чтобы придать ей хоть чуточку вкуса и пользы. К счастью дочь еще брала мою грудь и ей пока хватало материнского молока.Как-то Гастон заметил мои действия и шепотом спросил:– Что ты делаешь?– Лишь хочу, чтобы было съедобно, – я боялась поднимать на него глаза.– Поэтому твоя еда всегда была вкуснее, чем у других? – он нахмурился, но я видела, что ему действительно интересно.– Боюсь, это единственное, что я могу, – я нашла в себе силы всё-таки посмотреть на него.– Это правда, господин, – вступила в разговор Дейзи. – Я знаю, что госпожа старается…эээ…готовить, – девушка осторожно посмотрела на инквизиторов, занятых своим обедом. Они наверняка прислушивались к каждому нашему слову. Подумав, она продолжила. – Госпожа всегда душу вкладывает. Я наблюдала за ней. Наверное поэтому ее еда такая вкусная, ведь она готовит с любовью.Карты были раскрыты, мне стало легче от осознания, что Дейзи давно всё поняла, а Гастон молча слушал. Но и страшнее тоже. Мало ли, что он сделает теперь. Но мужчина лишь взял из моих рук тарелку с кашей и поднес ложку ко рту.– И правда вкусно теперь, – он улыбнулся мне и заговорчески подмигнул.Я боялась того, что может последовать за этим разговором, но ничего не изменилось между нами. Он был как всегда нежен и заботлив.В каждой деревне, где мы останавливались, инквизиторы громогласно сообщали, что везут на казнь ведьм. Народ сразу хмурился, иные бросались в нас испорченной едой, яйцами и даже камнями. То, что можно было съесть, я осторожно собирала со дна телеги в свою юбку и позже незаметно колдовала, чтобы стало съедобно. Нам перепадали подгнившие кочаны капусты, сморщенная прошлогодняя репа, иногда целые яйца и червивые яблоки. Даже побитые, они были вполне съедобны. А порченое мне удавалось исправить.Гастон всегда с интересом наблюдал за превращением, но осуждения в его глазах я не видела. Однажды ночью, когда мы съели кусок мясного пирога, брошенного нам зачерствевшим, но с помощью моей магии ставшим снова свежим, Гастон