Охота на мышку - Юлия Гетта

Мышка делается сконфуженной и грустной. А мне отчаянно хочется вернуть назад её счастливую улыбку. Только сначала по-хорошему бы проявить участие. Но я не знаю как. Свою мать я бы с удовольствием сам пришил. И всё-таки выдавливаю из себя:

— Сочувствую. Насчёт мамы.

— Да это давно было, я ещё маленькая была, не помню её почти…

— А у меня отец сидит, — зачем-то признаюсь я.

Похоже, Мышка, в отличие от меня, куда больше способна к состраданию. Смотрит в глаза так, будто понимает, что озвученный факт значит для меня.

— Сочувствую, — тихо произносит она, становясь ещё печальнее.

Ну, не хватало нам вдвоём тут ещё сопли распустить!

Обнимаю её локтем за шею и целую в губы. Немного хамски. Немного грубо. И мгновенно от этого завожусь. Слетаю с катушек:

— Хочу тебя…

Мышь задыхается от нехватки кислорода из-за моих слишком настойчивых поцелуев, отворачивается, отталкивает меня, жадно хватая ртом воздух:

— Чёрт, ты сумасшедший…

— Просто хочу тебя безумно… — Тяну на себя и ещё сильнее сжимаю её.

— Я тоже хочу, но… всё ещё сомневаюсь. Если честно, — признаётся она, безвольно обмякая в моих руках.

Отстраняюсь и напряжённо смотрю ей в глаза.

— Почему?

— Не знаю, — пожимает плечами Мышка, взволнованно кусая припухшие губки. — Вдруг ты просто играешь со мной? Вдруг ты поспорил со своими дружками, что трахнешь практикантку?

— Ого, — недобро оскаливаюсь я, — не думал, что ты вслух произносишь такие словечки. Трахнуть практикантку. Ох*ительно звучит!

— Так я угадала, да?

— Нет. Ни с кем я не спорил. Да и вспомни наше знакомство, когда бы я успел?

— Откуда мне знать?

— Ниоткуда. Можно только поверить. И проверить.

Таня упирается ладошками мне в грудь и отрицательно качает головой:

— Серёж, мне кажется, что встречаясь с тобой, я играю с огнём.

— Значит, ты смелая, — притягиваю я её к себе, легко ломая сопротивление. — Разве это плохо?

— Не смелая, а глупая, — вздыхает Мышь.

Поднимаю её мордашку за подбородок, смотрю в глаза.

— Как тебе доказать, что я люблю тебя?

— Ну за что ты меня любишь? — жалобно спрашивает она. — Ты ведь меня толком даже не знаешь!

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Просто увидел и влюбился. Мне кажется, я тебя чувствую.

Тяжело вздохнув, Таня обнимает меня и утыкается носом в мою куртку.

— Если ты меня обманываешь сейчас, я умру.

Глажу её по голове и шепчу в теплую макушку:

— Я не обманываю тебя, Мышь.

Малышка снова тяжко вздыхает.

— Верь мне, — повторяю я с напором, прижимая её к себе ещё крепче.

— Если ты меня обидишь… Хотя бы ещё один разочек…

— Верь мне, Мышь. Доверяй. Я не подведу.

— Хорошо… — выдыхает она.

Мы так и стоим в подъезде до самого рассвета. Губы уже потрескались от поцелуев. Спать хочется дико. Но я никак не хочу её отпускать. Лишь когда Мышка, отчаянно краснея, признаётся, что ей срочно нужно в туалет, мы прощаемся. Я и сам терплю последние два часа, но желание побыть с ней хоть ещё немного в разы сильнее.

Отлив за углом, иду пешкодрапом домой. Замерзший как собака, но счастливый. Мышка так и убежала в моей толстовке. Забыла про неё, а я не стал напоминать. Душу греет, что моя любимая вещь с Таней. Только надо теперь думать, где разжиться новыми шмотками. Потому что в такой мороз двигаться в куртке на одну футболку — так себе удовольствие. А бабла в карманах ноль, даже такси не вызвать. Ещё и жрать хочется неимоверно…

Но я на крыльях любви лечу домой, всю дорогу лыблюсь, как идиот.

И мне сегодня потрясающе везёт. Этой шалавы дома нет, что просто нереальный кайф. В холодильнике, конечно, как обычно, шаром покати, но сегодня даже это не огорчает меня. Я просто раздеваюсь, минут десять стою под горячим душем, чтобы согреться, и заваливаюсь спать.

Просыпаюсь от того, что дико замёрз. Открываю глаза — одеяло свалилось на пол, а в комнате дубарина, будто доисторическая система отопления нашей общаги благополучно нагнулась. Но нет. Вскоре я обнаруживаю причину минусовой температуры в помещении. Это, блять, открытая нараспашку форточка, когда на улице минус тридцать.

— Ты чё, совсем ох*ела? — ору я, сползая с кровати, и, стуча зубами, иду к окну.

— А чё? Замёрз, неженка? Дома духотища страшная, дышать нечем. Голова разболится в такой спать, — показывается из кухни мать.

Помятая, с размазанной тушью под глазами. Всё ещё навеселе.

Подхожу к ней, злой как чёрт. Хочется взять за шею и ёб*нуть башкой об стену. А может, так и сделать? Я вполне могу словить от этого кайф.

— Лучше не беси меня.

— Это ты меня бесишь. Здоровый конь, сидишь на моей шее, хоть бы работу себе нашёл.

Я охереваю просто. Не то чтобы первый раз такие предъявы. Но еще год назад она хотя бы изредка покупала какие-то продукты домой. Теперь же еда у нас бывает только в качестве закуски. Да и то всё сжирается вместе с собутыльниками, без меня.

— С х*яли я у тебя на шее сижу? Когда ты мне последний раз деньги давала? Или кормила хотя бы? Когда?

— Ты живёшь у меня дома!

— А где мне жить⁈

— Не знаю! Поехал бы на вахту работать, на север, вон, как у Гузеевых сын. Там и деньги хорошие платят, и жилье бесплатное дают. Или в армию бы уже пошёл!

— А школу мне не надо закончить⁈

— Девять классов закончил же, нахер тебе одиннадцать? Уже пахать давно пора, а ты всё за партой, как дебил, сидишь! Да со своими друзьями дебильными по подворотням шляешься! Весь в своего отца, такой же никчёмный кретин! Нахер я вообще рожала от него, говорили мне добрые люди — делай аборт! И че я, дура, передумала?

Хватаю её за шею и впечатываю в стену башкой. Руки дрожат от ярости. Как же ненавижу эту тварь. Кажется, сейчас прикончу её прямо тут.

Она выпучивает от страха глаза. Чувствует, что всё, п*здец, я дошел до своей точки кипения. А я и правда дошёл. Никогда ещё раньше я так не делал.

— Серёжа, ты что? — Её голос меняется, становясь испуганным и приторно ласковым. Губы искажаются в неестественной улыбке. — Отпусти меня, сынок, ты что? Ну погорячилась немного, с кем не бывает?

Я чувствую ладонью, как херачит пульс в её тонкой шее. Так хочется надавить посильнее, сжать пальцы, чтобы все косточки и позвонки внутри переломались.

Но вместо этого я отпускаю её. Натягиваю на