Искушение зла - Дженни Бассетт

буду, — признала она так неохотно, что Киран едва не улыбнулся. Она вытянула шею, заглядывая мимо него, с совсем не тонкой попыткой сменить тему. — Тебе удалось что-нибудь добыть? Я начну готовить ужин, если хочешь пока расседлать лошадь.

Желудок Кирана неприятно сжался при мысли о ещё одном ужине вроде того, что был прошлой ночью.

— Вчера готовила ты, теперь моя очередь, — поспешно сказал он. — Я настаиваю.

Аэлия улыбнулась — едва заметное движение губ — но в тот же миг он простил ей всё. Он не видел такой её улыбки с тех пор, как они покинули Каллодосис, и от этого зрелища сквозь его рёбра пронёсся удар, заставивший сердце сбиться с ритма.

— Тогда я помогу тебе с лошадью, — предложила она, совершенно не замечая, как он пытается вспомнить, как дышать.

Они расседлали лошадь, и он оставил её растирать животное, пока сам нёс свой тюк и кроликов к потрескивающему костру. Она уже наполнила котелок водой из озера, и он принялся свежевать кроликов, бросая их в кипящую воду вместе с несколькими корнеплодами, которые они взяли с собой.

Когда рагу уже тихо кипело как следует, он повернулся, чтобы достать из своего тюка приправы, но его взгляд зацепился за Аэлию, бродящую у самого озера.

Она проводила пальцами по траве, растущей вдоль берега; полевые цветы пробивались сквозь высокие зелёные стебли, но, глядя на огромное озеро, она словно не замечала их нежных красок. Заходящее солнце отражалось в неподвижной воде, усиливая розовые и оранжевые оттенки, которыми был наполнен небесный свод.

Вид был захватывающим, но Киран не мог оторвать глаз от Аэлии; его дыхание перехватывало, когда она сорвала один из цветов и рассеянно вертела его между пальцами.

Словно почувствовав его взгляд, она повернула голову к нему и без тени смущения встретилась с его глазами. Время перестало иметь значение; секунды словно растягивались чем-то сладостным и необъяснимым, что рождалось внутри их взгляда. Мир вокруг исчез, когда всё его сознание сузилось до неё одной, а то тянущее чувство в груди словно притягивало его к ней.

— Я пойду умоюсь в озере.

Её слова нарушили тишину, но не разрушили чары, и она не сделала попытки двинуться.

— Вода там глубокая, будь осторожна.

Низкая хрипота его голоса выдала его; воображение уже рисовало картины, как она борется в тёмной глубине — обнажённая, мокрая, нуждающаяся в том, чтобы он вошёл в воду вслед за ней.

— Буду.

Она казалась неохотно готовой уйти, но всё же достала из своего тюка чистую одежду, убрала в него кинжал и исчезла вниз по берегу.

Киран медленно и долго выдохнул, повернувшись обратно к огню и несколько мгновений глядя в пламя невидящим взглядом.

Что это было?

Одним лишь взглядом она могла выбить у него почву из-под ног, заставить поверить, что её глаза — его якорь, что её лицо — единственный дом, который ему когда-либо понадобится. Он никогда не испытывал ничего подобного, даже близко. Он никогда не был влюблён, но знал — это не оно.

Это было глубже; это была одержимость, которую он не мог контролировать, узы, от которых он не мог освободиться.

Отчаянно стараясь не думать о ней — обнажённой, всего в нескольких метрах отсюда, — он снова сосредоточился на еде.

Понадобилось немного возни и несколько проб, прежде чем он остался доволен.

Аэлия вернулась к их маленькому лагерю; её мокрые волосы почти почернели, когда она подошла к иве и начала развешивать свою только что выстиранную одежду на ветвях.

— Вода хорошая, — сказала она, подходя ближе к огню и опускаясь перед ним, усаживаясь со скрещёнными ногами. Она широко растопырила пальцы и протянула их к весёлому пламени. — Холодная, но хорошая.

— Я, пожалуй, тоже окунусь перед ужином, если ты не слишком голодна ждать?

Холодная вода была именно тем, что ему нужно, чтобы взять мысли под контроль.

Казалось, половина крови в его теле устремилась вниз, и то, как спутанные пряди её мокрых волос лежали на плечах, совсем не помогало.

Это придавало ей вид необузданный и дикий — словно она только и ждала, чтобы её укротили. Эта мысль незвано выползла на передний план его сознания, просачиваясь из зверя, который внутри него расправился. Киран снова затолкал её глубоко внутрь вместе со всеми прочими дьявольскими вещами, которые тот хотел сделать с ней.

Да, холодная вода — именно то, что ему нужно.

— Нет, вовсе нет, — сказала Аэлия, устраиваясь удобнее и проводя пальцами по своим спутанным волосам.

Киран поспешно отвёл взгляд; в этом простом движении было что-то, от чего его сердце начало биться как безумное. Его рука непроизвольно сжалась, когда он подавил образы всего того, что мог бы сделать, если бы на её месте оказалась его рука.

— Ладно.

Его голос прозвучал низко и хрипло, заставив её взглянуть на него. Он прочистил горло и попробовал снова.

— Сейчас вернусь.

Холодная вода нихрена не помогла.

Киран прошёл короткое расстояние обратно к лагерю столь же измученным, как и когда уходил, что ясно выдавал упрямый бугор, натягивающий ткань его брюк. Он оставил рубаху навыпуск, пытаясь как можно лучше это скрыть.

Он разложил ужин по их мискам, оставив немного на утро, и откинулся спиной на свой тюк.

Тихий стон заставил его мгновенно поднять взгляд. Аэлия закрыла глаза, её пустая ложка замерла на полпути между миской и её ртом. Когда она открыла их, взгляд сразу опустился на рагу, и она снова погрузила ложку в миску за следующим кусочком. На этот раз стон был громче, и Киран поклялся готовить для неё каждую ночь, если это позволит ему слышать такие звуки.

— О боги, Киран, это так вкусно, — простонала она.

Да. Каждую ночь.

— Я рад, что тебе нравится. — Он улыбнулся; его собственный аппетит угасал с каждым её кусочком, уступая место голоду совершенно иной природы. Если она продолжит говорить таким голосом, он проиграет битву с самим собой и заставит её по-настоящему выкрикивать его имя.

К счастью, она была слишком поглощена едой, чтобы хотя бы взглянуть в его сторону, и он принялся за свою порцию.

Это было вкусно, конечно, но вовсе не настолько, чтобы издавать такие звуки. Вспоминая ужин прошлой ночью, он задумался, к какой еде она привыкла. Приправы стоили дорого, и, если судить по запасам, которые он видел в её доме, еда для неё была прежде всего вопросом выживания. Это имело смысл, если она не могла превращаться — жизнь у неё явно была