Игра на двоих - Татьяна Тальская

— Я понял.

— Сделаем фотографию? — спрашивает она.

— Если хочешь.

Она достает телефон, прижимается щекой к моей щеке и делает снимок на фоне моря.

— Хочу посмотреть, как ты выглядишь… до того, как понесешь меня наверх на спине, — заявляет она.

Я смеюсь.

— Солнце, если ты хочешь эффектно улететь вниз и умереть героиней, попроси меня тебя нести.

Она разворачивается и продолжает подъем как ни в чем не бывало.

— Я тебя могу понести, — спокойно отвечает она.

— Даже не сомневаюсь, — фыркаю я. — Лошади тоже могут.

Она смеется.

— Я давно не ходила в горы… с тех пор, как родители умерли.

Я хмурюсь. Она впервые говорит об этом.

— Оба?

Она продолжает идти впереди.

— Да. Их не стало шесть лет назад. Автокатастрофа.

Меня будто ударяет в грудь.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Мы идем молча какое-то время.

— Какими они были? — спрашиваю я.

Она оборачивается:

— Мама была как я.

— То есть… помешанная на сексе? — автоматически ляпаю я.

Она заливается смехом.

— А папа был самым добрым человеком на земле.

Я слушаю, поднимаюсь и чувствую, как в горле что-то сжимается.

— У нас была одна традиция на праздники, — говорит она.

Я пыхчу — подъем зверский.

— Какая?

— Мы ели «Рафаэлло».

Я невольно улыбаюсь.

— Смотрим кино — «Рафаэлло». Что-то отпраздновали — «Рафаэлло». Когда я получила первую работу, папа встретил меня с «Рафаэлло».

— Я сто лет их не ел, — говорю я.

— Я тоже… с тех пор, как папы не стало.

Мы идем дальше.

— А твои родители какие? — спрашивает она.

Я думаю.

— Занятые.

Катя оборачивается и удивленно хмурится:

— И тебя это не бесит?

— Не всегда, — отвечаю я после паузы. — Просто… у меня никогда не было этого детского времени, чтобы болтаться без дела, скучать, быть просто ребенком.

Катя слушает.

— С семи лет я в пансионе. Каникулы — вечная гонка из одного курорта в другой. — Я пожимаю плечами. — Я не знаю…

Слова заканчиваются сами.

— Ты бы отправил своих детей в пансион? — спрашивает она.

— Ни за что.

Катя разворачивается.

— А что бы ты сделал иначе?

— Уделял бы им больше внимания.

Она останавливается.

— У тебя не было времени с родителями?

— До сих пор нет.

Катя смотрит на меня внимательно.

— А братья?

Я улыбаюсь.

— Братья… Они занимают слишком много времени, но я их обожаю.

Катя хихикает и идет дальше.

— Мы в детстве держались только друг за друга. Они для меня — все.

Мы молчим минуту.

— Нас с ранних лет готовили к тому, что мы должны будем тянуть «Мельников Медиа». И иногда мы все бесимся, что нам будто не оставили выбора.

Я сам не понимаю, зачем говорю ей это.

— Мне, наверное, стоит заткнуться, — выдыхаю я. — Подъем становится еще круче.

Катя смеется:

— Ага. Пора нести меня на спине, Мельников. Впечатли меня своей мощью.

Я смеюсь, и мы продолжаем идти.

— Знаешь, иногда я думаю: лучше бы ты был сантехником, — вдруг говорит она.

— Почему?

Она поворачивается ко мне.

— Потому что тогда мне не пришлось бы делить тебя. И ты был бы обычным… простым… и мог бы в меня по-настоящему влюбиться.

Я смотрю на нее, и у меня внутри все будто сжимается. Это и правда было бы так легко.

Я улыбаюсь мягко.

— Это самое приятное, что мне когда-либо говорили.

Катя смеется и разворачивается обратно к тропе:

— Если это самое приятное, значит, вокруг тебя много неприятных людей.

— Так и есть, — усмехаюсь я. — Но трубы я, между прочим, умею прочищать отлично. Так что я сантехник… в каком-то смысле.

Она смеется в голос.

— Знаю. И очень хороший.

Я лежу на шезлонге, потягиваю коктейль. Солнце уже клонится к воде, волны шуршат у берега.

Катя играет с детьми в волейбол у кромки воды. Смеется, болтает с ними так, будто они знакомы сто лет. Она такая… свободная. Счастливая. В белом купальнике — идеальная, живая.

Спокойствие. Вот что она мне приносит. Спокойствие, которого я, кажется, никогда не чувствовал.

Мне не надо изображать кого-то. Я могу быть собой. Ей не важны мое имя, деньги, статус. Она вообще не старается впечатлить: без макияжа, без укладки. Мы оба, кажется, ни разу не заглянули в зеркало. И это… освобождает.

Я достаю телефон, открываю сообщения и улыбаюсь, увидев имя «Пинки».

Соскучился.

Привет, Эдик.

Надеюсь, у тебя все прекрасно?

У меня тоже все неплохо: новый парень оказался лапочкой.

У нас холодрыга, мечтаю о солнце… в следующем году тоже хочу сбежать.

Наслаждайся поездкой — и скоро вернешься к своей «мусорной науке».

Пинки

Я усмехаюсь. Смех Кати снова перекрывает шум волн, и я поднимаю глаза на играющих.

Самая странная дружба в моей жизни. Пинки Лера — полная противоположность женщинам, с которыми я обычно бываю. Но она меня понимает. И я почему-то понимаю ее. И мне это нравится. Что ей ответить?

Мы идем домой по берегу, держась за руки.

— Я тебе кое-что купил, — говорю я.

— Что? — Катя смотрит на меня снизу вверх и улыбается.

Сейчас может получиться как угодно… Я лезу в карман и достаю две «Рафаэлло».

Катя замирает. И ее глаза тут же наполняются слезами. Вот же…

— Я… просто подумал… — начинаю я, спотыкаясь. — Последний вечер и все такое…

Она смотрит на меня, потом мягко улыбается и поднимается на носочки, целует.

— Спасибо, — шепчет она и забирает одну. — Ты такой… добрый.

Меня называли по-разному. Но добрым еще не называли.

Катя садится на песок, хлопает ладонью рядом — мол, садись. Мы оба шуршим фантиками. Она смотрит на свою конфету, и по щеке медленно катится слеза. Я не уверен, правильно ли я сделал.

Я обнимаю ее за плечи, и мы едим: я молча, она сквозь слезы. Я чувствую, как в ней поднимаются воспоминания и любовь и накрывают ее с головой. И я вдруг тоже начинаю хотеть быть «простым сантехником».

Лунный свет льется в окно, когда я медленно снимаю с нее платье. С Катей что-то произошло после этих конфет, будто ее защита стала тоньше. Я вижу в ней новую уязвимость, и от этого у меня сносит крышу еще сильнее.

Мы целуемся — нежно, жадно, не отрываясь, руки торопятся, мешают друг другу. Хочется быть ближе. Еще ближе.

Катя стягивает с меня шорты, и я укладываю ее на кровать.

— Ты понимаешь, какая ты для меня красивая? — шепчу я.

Она улыбается, и у меня сердце сжимается.

— Подожди, — я тянусь за презервативами.

— Илюш…