Шестеро на одного - Каролина Куликова

— Вот! — мама триумфально тычет пальцем в мое пунцовое лицо. Знает она, как меня из ступора вывести. — Покраснела! Значит, было, за что бороться. А раз было, значит, не все так просто, Ритка. Такой кобель, как этот твой Данилов, если уж вцепился в девку — просто так ее не бросит. Тут либо он дурак, либо ты чего-то недоглядела. Время покажет, Ритка. Но ты кольца-то не снимай пока. Видишь, как палец-то под ними? Сама говорила, как вросли. Значит, не отпустил он тебя еще. И ты его не отпустила.

Я смотрю на свои руки. Пальцы в земле, ногти обломаны, а на безымянном — бриллианты. Смешно. До горечи во рту.

76

Вечер медленно опускается на деревню, накрывая сады тягучим фиолетовым маревом. Жара наконец-то спадает, уступая место прохладе и запаху скошенной травы и ночных фиалок.

Мы сидим с мамой на улице за старым деревянным столом под яблоней.

Весь день я провела в огороде. Пропалывала клубнику так яростно, будто от этого зависела моя жизнь.

Сейчас мои руки все еще хранят следы этой битвы: кожа сухая, под ногтями — темная земля, а на безымянном пальце, в этом диком и нелепом контрасте, вызывающе сверкают камни. Кольца Руса. Мои кандалы из другой жизни.

— Посмотри на себя, Ритка, — мама мягко качает говолой, выставляя на стол две миски с теплой водой. — Из большого города, а руки — как у первоклассницы после похода за грибами. Давай, опускай. Устроим тебе салон красоты, как в детстве. Помнишь?

Я невольно улыбаюсь, погружая пальцы в воду. Помню. Как мы часто сидели так же, когда я еще в школу ходила, и красили ногти какими-то розовыми перламутровыми оттенками.

— Ты не смотри, что он тебя не нашел еще, — мама начинает аккуратно очищать мои ладони мягкой щеткой. — Ты ему адрес не говорила. Значит, есть надежда, Рита. Не хорони его раньше времени. Просто слишком быстро у вас все. Ты вот рассказывала. Прав он, когда говорил, что ты еще сама молодая очень, не по его миру ты. Характер у тебя не окреп еще.

Мама делает паузу, внимательно всматриваясь в мое лицо своими всезнающими глазами, а потом тихо, с едва заметной усмешкой, роняет:

— И телефон у тебя сел, — мама перехватывает мою руку, аккуратно промокая ее полотенцем. — Ты вот попросила бы у соседей подзарядить. Или, если не хочешь видеть никого, съездила бы за новой зарядкой в город, на автобусе-то. Можно ведь купить.

— Нет, не нужно, — отрезаю я. — Не хочу, чтобы он меня искал. И тем более — чтобы находил. Пусть думает, что я исчезла. Что меня больше нет.

— Ой ли...

Мы достаем лаки. Я выбираю классический красный — яркий, дерзкий, как вызов всему этому лесу. Теперь я крашу ногти маме, а потом себе, и делаю это аккуратно, не как в детстве.

— Ого, как ровно! — мама смеется, рассматривая свои руки. — Все у тебя должно быть по линеечке.

Впервые за долгое время искренне смеюсь в ответ. Этот смех звучит в сумерках непривычно, но так правильно. Мы сидим, дуем на свежий лак, и в эту минуту мне кажется, что я снова та маленькая девочка, у которой самая большая проблема — не выйти за контур ногтя.

— Спасибо, мам, — шепчу я, прислоняясь головой к ее плечу.

— Не за что, маленькая. Все перемелется. Главное — руки не опускай.

77

Неделя тишины. Но каждое утро я смотрю на дорогу, ведущую к селу, и втайне жду, когда из-за поворота покажется черная точка его внедорожника.

Ненавижу себя за это ожидание. И за то, что до сих пор люблю человека, который бросил меня на растерзание.

Вечером, когда мы сидим за столом, который снова ломится от пирогов, которыми мама тщетно пытается меня откормить, отец несмело так начинает.

— Тут вчера у магазина, этих видел, — как бы между прочим говорит отец, выпуская струю дыма. — Спрашивали, не объявлялась ли тут городская девчонка. С фото ходили.

— Полиция? — шепчу я, впиваясь пальцами в скамью.

— Не похоже. Крепкие ребята, на черном джипе. Сказали, из службы безопасности какой-то компании. Я сказал, не видел.

Отец, ворча что-то, тушит сигарету и идет спать. Мы с мамой остаемся допивать чай.

— Все вспоминаешь своего? — тихо спрашивает мама, не глядя на меня. — Глаза вон на пол-лица, и мысли где-то там, за горизонтом.

Я вздыхаю, чувствуя, как внутри снова ворочается знакомая тягучая боль.

— Мам, отец сказал… Думаешь, это он?

— А кто ж еще? — мама поправляет шаль. — Полиция бы к участковому пошла, а эти — на черном джипе, деловые. Ищут тебя, дочка. Значит, не забыл «волк» свою добычу. Ты вот что послушай: мужик, если он настоящий, он за свое до конца стоять будет. Если он тебя в ту ночь не вывез, значит, приперло его так, что выбора не осталось. Взрослые люди — они ведь не в сказках живут, у них каждый шаг кровью и потом оплачен.

Она встает, гладит меня по плечу и уходит, оставляя меня одну.

— Ешь давай, горе мое. Вон, ключицы торчат, как у супового набора. Совсем исхудала, кожа да кости, смотреть тошно. Ему ж, если вернется за своим сокровищем, зацепиться-то не за что будет! Только за кольца твои и схватится.

Беру пару пирогов и выхожу на крыльцо. Воздух густой, прохладный. В нем намешано все сразу: аромат цветов, запах остывающего за день дерева и тонкая нотка речного ила.

Поднимаю голову. Небо кажется таким низким, что до звезд можно дотянуться рукой. Они рассыпаны по черному полотну щедро, небрежно. Тысячи светящихся точек, которые просто молчат вместе со мной.

Впиваюсь пальцами в перила. Кольца Руса ловят этот слабый звездный свет, вспыхивая на безымянном пальце.

Боже, как бы я хотела сейчас оказаться здесь не одна. Представляю, как он стоит за спиной. Как его тяжелые ладони ложатся мне на плечи, согревая сквозь тонкую ткань майки. Как мы просто молчим, глядя в эту бездонную черноту.

Без слов. Без планов. Просто вдыхая этот аромат ночи.

Рассматриваю кольца на пальце. Поворачиваю руку, ловя бледный свет звезд.

Внезапно на душе становится непривычно тепло. Вспоминаю, как он надевал их мне. С какой тяжелой, почти звериной нежностью сжимал мою ладонь. Как его пальцы — такие большие по сравнению с моими — уверенно вели металл по моей коже.

Ловлю себя на мысли, что мне очень