Нас не должно быть - Алина Цебро

Я делаю шаг вперёд.

— Спасибо. За танец.

И целую его. Прямо в холодное стекло шлема.

Эш вздыхает очень громко, слышно даже сквозь шлем, и этот звук отдаётся где-то в груди. Затем он приобнимает меня одной рукой, опять же очень крепко, но лишь на мгновение и кивает. Разворачивается. Уезжает.

Я стою, смотрю на красный огонёк, исчезающий между деревьями, а потом поворачиваюсь и иду вперёд по дорожке. Листья шуршат под ногами. Луна пробивается сквозь ветви неровными осколками света.

И вот оно. Снова.

Мысли начинают скакать, цепляться друг за друга, наслаиваться.

Что там происходит? Неужели спустя пять часов обо мне хоть кто-то вспомнил? А если они злятся? А если Коул злится? Что я скажу? Что я гуляла? Это же нормально гулять, правда? Или нет? Может, я должна была предупредить? Но я же не обязана отчитываться каждую минуту. Или обязана? Почему я вообще нервничаю? Я ничего плохого не сделала. Ничего. Просто танцевала. Просто...

Я сжимаю кулаки, пытаясь успокоиться, но напряжение уже ползёт по спине, сдавливает грудь тугой петлёй.

Домик показывается между деревьями. Вижу тёплый свет в окнах.

На ступеньках крыльца сидит Коул.

Он вскакивает, едва замечает меня, и бежит навстречу. Его руки сразу на мне — проверяет плечи, руки, лицо, словно ищет повреждения, следы крови, что-то, что объяснит моё отсутствие.

— Эстер! Где ты была?! — голос дрожит от беспокойства, но в нём есть что-то ещё. Облегчение? Раздражение? — Ты в порядке? Ты цела?

Я пытаюсь сосредоточиться на его лице, но мысли уже разбегаются.

Он волновался. Или злится? Нет, волновался. Но почему так осматривает? Я что, выгляжу странно? Может, на мне что-то есть? Запах мотоцикла? Кожи? Чужого одеколона? Нет, глупости. Просто скажи, что гуляла. Это же правда. Частично.

— Я... гуляла, — говорю, и голос звучит ровнее, чем ожидала. Почти убедительно. — В лесу. Просто нужно было подумать.

Коул смотрит на меня, и я вижу, как что-то меняется в его взгляде. Тень сомнения? Непонимания? Он не верит? Или верит, но не понимает, как можно гулять одной ночью в лесу? Да, звучит и правда стрёмно.

Почему я ищу оправдания? Почему я снова напряжена?

Я понимаю с горькой ясностью: спокойствие закончилось. Эш уехал, и вместе с ним уехала та версия меня, которая не считала себя странной. Которая просто была собой.

Теперь я снова здесь. В реальности. Где каждое слово нужно взвешивать. Где каждый взгляд — это вопрос, на который я не знаю ответа.

И я ненавижу это чувство.

Коул берёт меня за руку и ведёт к дому. Его пальцы тёплые и крепкие. Они мне давно служат якорем, к оторый успокаивает… успокаивал. Я позволяю себя вести, потому что сопротивляться сейчас — значит объяснять. А объяснять я не хочу. Не могу.

Мы поднимаемся на крыльцо, и он открывает дверь.

Внутри тихо.

Я замираю на пороге, оглядываясь. Никого. Ни Маркуса, ни Лиры, ни шумной компании, которая ещё несколько часов назад заполняла каждый угол этого домика смехом, музыкой, разговорами. Даже следов вечеринки почти не осталось. Бутылки убраны, пустые стаканы исчезли, пепельница на столе вычищена. Кто-то прибрался. Не кто-то, а Коул.

— Сядь, — говорит Коул мягко, кивая на диван. — Я позвоню, скажу, что ты нашлась.

Я киваю, но вместо того, чтобы сесть, иду на кухню. Мне нужно что-то сделать руками. Что-то простое. Налить воды. Или чая. Да, чай. Горячий чай сейчас это хорошо. После прогулки было бы хорошо его выпить.

Прогулки. Ха.

Я ставлю чайник, достаю кружку, пакетик ромашкового чая. Все движения автоматические, успокаивающие. За спиной слышу голос Коула, приглушённый, но отчётливый:

— Да, она здесь. Нашлась. Гуляла в лесу. — Пауза. — Да, всё в порядке. Цела.

Я оборачиваюсь. Коул стоит у окна, телефон прижат к уху, и он смотрит на меня. Не отрываясь. Изучает. Проверяет. Ищет что-то в моём лице — ответы, которые я не готова давать.

Я улыбаюсь ему. Просто так. Лёгко.

Смотри, всё хорошо. Я в порядке. Не волнуйся.

Он моргает, удивлённо, и отворачивается, продолжая разговор:

— Нет, серьёзно, всё нормально. Она улыбается. — Ещё пауза, более долгая. — Хорошо. Да. Скажу ей.

Чайник щёлкает. Я заливаю кипятком пакетик, и пар поднимается к потолку. Я беру кружку обеими руками, чувствую, как тепло просачивается сквозь керамику, обжигает ладони. Хорошо. Реально. Здесь и сейчас.

Коул кладёт телефон на стол и подходит ко мне. Он садится напротив, на стул у кухонного стола, и берёт мои руки в свои. Кружка остаётся на столе, пар всё ещё поднимается между нами. Коул поднимает мои ладони к губам и целует — нежно, почти благоговейно. Сначала одну. Потом другую. Его губы тёплые, мягкие. Его взгляд — серьёзный, глубокий, реальный. Но я не понимаю, что в нём преобладает.

Любовь? Беспокойство? Страх?

— Твой отец приедет минут через двадцать, — говорит тихо, не отпуская моих рук. — Сказал, что ночевать ты будешь дома.

Удивление первое, что чувствую.

А потом отчётливое облегчение.

Острое, почти физическое. Как глоток воздуха после того, как слишком долго задерживала дыхание.

Я не останусь здесь. Не буду притворяться. Не буду объяснять. Не буду лежать рядом с Коулом и чувствовать, как мысли грызут меня изнутри, как вина и стыд наслаиваются друг на друга, пока я не задохнусь.

Я освобождаю одну руку, беру его лицо ладонями — тёплое, знакомое, родное — и чмокаю в нос. Быстро. Легко. Игриво.

— Прости меня, что испарилась, — говорю, и голос звучит почти беззаботно. Почти. — Вы не замечали меня. Ты же знаешь, я не люблю толпу.

Коул хмурится.

— Но ты сказала, что всё хорошо.

— Да, так и было, — киваю, беря кружку и делая глоток. Горячая жидкость обжигает язык, нёбо, горло, но я не морщусь. Боль — это хорошо. Это отвлекает. — Но потом всё стало давить. И я ушла.

— Эстер. — Голос Коула становится тише, но твёрже. — Тебя долго не было. Ты могла бы хотя бы сообщить. Или попросить меня пойти с тобой.

Я ставлю кружку на стол. Смотрю на него.

— Да, — соглашаюсь просто. — Могла. Но не стала.

Мы замолкаем. Смотрим друг другу в глаза. Тишина растягивается между нами. Такая тяжёлая, липкая, полная невысказанных слов.

Коул так красив. Тёмные волосы, чуть растрёпанные, падают на лоб. Глаза тёплые и искренние смотрят на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Он добрый. Он открытый. Он настоящий со