Нас не должно быть - Алина Цебро

прогонять, и это странно — обычно я бы уже вскочила, выставила за дверь, захлопнула её так, чтобы весь дом услышал. Чтобы папа снова встал по среди ночи и выставил его за дверь, и я бы ни капли не испытала стыда за такое поведение. В мою спальню вломились.

Но сейчас... сейчас мне почему-то спокойно. Тревожно и спокойно одновременно.

— Сказку рассказать, огонёк?

В его голосе проскальзывает что-то непривычное. Дрожь? Едва едва уловимая. Он боится услышать отказ? Правильно боится.

— Я не хочу больше слушать сказок, Люк.

Стараюсь говорить твёрдо, но зеваю на полуслове, и вся моя уверенность рассыпается в этом глупом, сонном жесте.

— Тогда расскажу тебе суровую реальность.

Он вздыхает, поднимает руку, укладывая её под голову. Футболка задирается, обнажая полоску живота, и я снова смотрю туда, куда не должна смотреть. Пресс. Линия мышц. Кожа, которая кажется тёплой даже на расстоянии.

Рассветный свет делает всё другим. Мягче. Нереальнее. Люк выглядит не так, как я его помню. Не добрый парень, который приходил мне на помощь, не лучший друг, который ради меня пропускал все уроки, если мне вдруг приспичило поиграть. Не тот, кто приносил мне шарф, потому что я его забывала. Он пахнет даже иначе: если отодвинуть на второй план его одеколон, то я чувствую запах ночи, свежести. Даже голос его изменился — стал ниже, обволакивающим, как тёплое одеяло в холодную ночь. И как бы я ни злилась на то, что он сделал, злости как таковой не ощущаю. Только это странное спокойствие, которое меня пугает больше всего рядом с ним. Я вылечилась от него, но всё равно не была против быть рядом.

— Жил-был мальчик-вода, — начинает он, — и вдруг в его жизнь ворвалась девочка-огонь. — Я ёрзаю, потому что узнаю эти слова. Он что, мультик пересказывает?

Пауза.

— Она стала частью его мира, как бы он ни старался отгородиться. Со временем он перестал понимать, как обходился без неё раньше. Все его игры, все мысли, все действия — она была везде. В мечтах. В планах. В каждом вдохе. Он хотел защищать её, оберегать, помогать... и любить.

Я снова ёрзаю, и в горле пересыхает так, что глотать больно. Перевожу взгляд на него — и попадаю прямо в его глаза. Он смотрит на меня, не моргая, не дыша, и в этом взгляде столько всего, что я не могу разобрать, где заканчивается сказка и начинается правда.

Мысли, которые секунду назад метались во все стороны, замирают. Фокусируются. Только он. Только этот момент.

— Но была проблема, — продолжает Люк, и голос его дрожит сильнее, чем раньше. — Серьёзная проблема.

Он делает вдох, и я вижу, как напрягается его челюсть.

— Она его сестра.

Мир качается. Или это я качаюсь — не знаю. Становится душно, хотя окно открыто, и ветер всё ещё играет с занавесками. Слова оседают где-то в груди, тяжёлые, как камни, и я не могу вдохнуть полной грудью.

Сестра.

Я не отвожу взгляда от него. Не могу. Я сажусь резко, слишком резко. Голова кружится, но я игнорирую это. Смотрю на него сверху вниз, и он выглядит таким... уязвимым. Лежит на моей кровати, рука под головой, пресс напряжён, и я ненавижу себя за то, что замечаю это даже сейчас.

— Ты... — начинаю я, но слова застревают где-то между горлом и сердцем. — Ты про нас?

Глупый вопрос. Конечно, про нас. Про кого ещё?

Люк медленно садится, и расстояние между нами сокращается до опасного минимума.

— Я про нас, огонёк, — подтверждает он, и голос звучит так, будто каждое слово причиняет ему боль. — Я пытался. Честно пытался. Держаться на расстоянии, не замечать, как ты смеётся, как танцуешь, как смотришь на меня иногда, когда думаешь, что я не вижу. Но я вижу. Всегда вижу. И всегда видел. Но это ни для меня, ни для тебя было неправильно тогда.

Моё дыхание сбивается. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Тогда?

— Тогда, Эстер. Сейчас кое-что изменилось.

— Я, пожалу, й даже дослушаю это до конца, братик. — Специально с нажимом говорю последнее слово, выплёскивая на него всю свою ярость.

Люк тянется ко мне, медленно, давая время отстраниться. Но я не отстраняюсь. Не могу. Его пальцы касаются моей щеки, и я закрываю глаза, потому что если буду смотреть на него, то точно сделаю что-то глупое.

— Я не твой брат, — признаётся он тихо. — Ари и Хейг мои приёмные родители.

Он замолкает, а я открываю глаза и встречаюсь с его взглядом. Приёмные родители. Что ж… неожиданно.

— Чего ты хочешь, Люк?

Я задаю не тот вопрос, который крутится в голове. Множество правильных слов сейчас, были бы куда лучше, чем эти. Но… по правде говоря, всё, что в данный момент меня интересует это… Что для нас это меняет?

Глава 39

Люк

— Что ты хочешь, Люк? — её голос пробивается сквозь черепную коробку и оседает где-то в самом центре мозга, там, где рождаются все важные решения.

Всё. Конец.

Если раньше я был зависим от неё, то теперь я влюблён до потери пульса, до белого каления, до той точки, где логика испаряется, а остаётся только животный инстинкт — хватать и не отпускать.

Я не могу сориентироваться, что ответить. Язык словно прилип к нёбу, а мысли разбегаются, как тараканы при включённом свете.

Так же я не мог сориентироваться, когда она сказала, что у неё есть парень. Так же тупил, когда попросил её поцеловать меня. Я. Попросил. Её. Поцеловать. Эша.

Нет, у меня нет расстройства личности — я прекрасно знаю, что Эш — это я. Но тогда казалось, что она действительно воспринимает меня иначе. Эстер мне даже улыбалась. Улыбалась. Она больше не улыбается Люку.

Погодите… что я там говорил про расстройство? Может, оно всё-таки есть?

Смотрю на её губы — и снова отлетаю кометой в космос. Или, может, с космоса лечу на землю и разбиваюсь вдребезги, прямо на мелкие осколки, которые уже никогда не склеить обратно.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Держался как мог, но сегодня, когда снова почувствовал эту лёгкость, эту жизнь, вкусил мощного личного эликсира по имени «Эстер», понял — так и должно быть. Она должна быть моей. С самого первого дня. С самой первой секунды.

Если бы только мои родители набрались храбрости и давным-давно сказали, что я не их ребёнок… было бы куда легче мне, пухляшу, признаться в любви.

Я не буду обижаться на жизнь за то, что она заставила