Нас не должно быть - Алина Цебро

Её дыхание постепенно выравнивается, синхронизируясь с моим.

— Ты действительно... всё это время? — тихо спрашивает мой огонёк.

Я смотрю ей прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Каждый чёртов день, — признаюсь я честно. — Знаешь, сколько раз я набирал твой номер и не решался нажать на кнопку вызова? Сколько раз писал сообщения и удалял их? Я следил за твоей жизнью через соцсети как какой-то сталкер, радовался твоим успехам и злился, когда видел тебя с кем-то на фотографиях.

Её глаза расширяются от удивления.

— Особенно бесило, когда Коул появился в твоей ленте, — добавляю с кривой усмешкой. — Хотя, справедливости ради, я не имел никакого права ревновать. Я сам всё испортил.

Эстер молчит, переваривая мои слова. Её рука всё ещё лежит у меня на груди, и я чувствую, как она слегка сжимает ткань моей рубашки.

Мы дышим в унисон, грудь вздымается в такт друг другу. Я смотрю на неё, жду, надеюсь поймать её взгляд, но Эстер упрямо отводит глаза. Она изучает стену напротив. Там висят десятки фотографий и ни на одной больше нет меня.

Телефон вибрирует в кармане, разрывая натянутую тишину между нами. Я морщусь, не желая отвлекаться, но что-то заставляет меня достать его и глянуть на экран.

«Она въехала в город. Срочно домой»

Блять. Ну нет. Только не сейчас. Сердце проваливается куда-то в живот.

— Эстер, — голос звучит хрипло, срывается. — Я просто хотел всё объяснить. Не говори никому, что я неродной... точнее, что ты знаешь об этом. Не хочу, чтобы Ариана узнала.

Она наконец поворачивает ко мне лицо, и в её глазах мелькает что-то — удивление?

— Ты теперь будешь называть её Арианой?

— Никогда в жизни, — отрезаю я, и слова вырываются с такой силой, что даже сам вздрагиваю. — Эта женщина — моя мать. И точка. Мне насрать на биологию и генетику.

Подмигиваю ей, пытаясь разрядить обстановку, вернуть хоть каплю лёгкости в этот тяжёлый момент. И прежде чем здравый смысл успевает остановить меня, я притягиваю Эстер к себе. Она вскидывает на меня изумлённый взгляд — широко распахнутые глаза, приоткрытые губы.

Я целую её в щёку. Быстро, но достаточно долго, чтобы почувствовать тепло её кожи, уловить тонкий аромат её собственного запаха. Рано трогать губы, похожие на сочную малину. Рано, хотя каждая клетка моего тела кричит об обратном.

— Мне нужно идти, — выдыхаю, отстраняясь, пока не передумал. — Но завтра встретимся.

Быстро, чуть ли не бегом, пока разум ещё способен контролировать тело, я вываливаюсь из её окна. Ноги находят знакомые выступы на стене, руки цепляются за карниз. Спускаюсь на автомате, не думая, только бы не остаться там. Только бы не сделать то, что нельзя делать. Ещё.

Лишь коснувшись ногами травы под её окном, я позволяю себе выдохнуть.

Глава 40

Люк

Машину бросаю прямо перед домом — гараж сейчас кажется чем-то абсурдно далёким и ненужным. Пальцы сжимаются в кулаки, разжимаются, снова сжимаются. Я пытаюсь выдавить из себя эту бурлящую смесь решимости и страха. Каждая клетка моего тела кричит, что я не хочу причинять маме боль. Что я не хочу видеть, как рушится тот мир, который она так тщательно выстраивала для меня. Но выбора нет.

Потому что, во-первых, я хочу быть с Эстер.

И это, блядь, уже не просто хочу — это необходимость, вплавленная в рёбра.

Во-вторых, даже если мы будем её оберегать, она когда-нибудь узнает правду. И лучше это сделаю я сейчас. Мама заслуживает правды. Ариана Голден — женщина, которая вытащила меня из ада, когда я был слишком мал, чтобы спасти себя сам. Она выдержит.

Я врываюсь в дом так, будто за мной гонятся все мои демоны разом. Хотя мои мысли похлеще их будут.

Гостиная залита мягким светом. Мама и папа на диване держат в руках стаканчики с попкорном, смотрят какой-то фильм, их плечи соприкасаются. Даже после всех лет они умудряются существовать в собственном коконе счастья, недоступном остальному миру. Что-то болезненно сжимается в груди при виде этой картины. Я хочу так же. Я всегда хотел именно этого.

— Люк?

— Мам.

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Бросаю взгляд на отца. Он кивает почти незаметно и отступает, давая нам пространство. Мы оба верим в эту женщину. Мы оба знаем, что она сделана из чего-то более прочного, чем мы.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Её пальцы обхватывают моё запястье — хватка отчаянная, почти болезненная. Ресницы трепещут слишком быстро, слишком нервно. Она смотрит на мужа, поджимая губы. Боится чего-то?

— Мальчик мой, — голос дрожит, но держится. — Прошу тебя, сразу по фактам. Я не переживу томление.

Улыбка на её губах не достигает глаз. Совсем.

Воздух в лёгких превращается в битое стекло.

— Я люблю Эстер.

Начать нужно именно с этого. Потому что это — корень всего. Причина, по которой я здесь стою, разрывая на части нашу семейную идиллию. И нервы моей мамы.

— Люк... — Ари качает головой, и эти быстрые моргания теперь похожи на попытку не дать миру расплыться.

— Я знаю, что могу быть с ней. — Слова вырываются резко, даже жёстко. — Потому что я ей не брат.

Её пальцы впиваются в моё запястье так, что я чувствую собственный пульс под её ладонью. Она снова смотрит на папу — ищет якорь, точку опоры в шторме, который я только что обрушил на неё.

— Знаю, что я не ваш настоящий сын. — Моё горло сжимается, но я заставляю себя продолжать. — И это совершенно, абсолютно ничего не меняет.

Её глаза закрываются.

На одну секунду.

На две.

Вечность умещается в эти мгновения.

А потом — слеза. Одна единственная, предательская капля скользит по её щеке, и я чувствую, как что-то раскалывается в моей собственной груди. Ни разу не доводил маму до слёз.

— Как долго ты знаешь?

Голос мамы — едва слышный шёпот, но в нём столько боли, что я физически ощущаю, как она разливается по комнате, заполняя каждый угол.

— Долго.

Я не могу врать. Не ей. И не сейчас.

Она вздрагивает, будто я ударил её. Папа делает шаг вперёд, его рука ложится ей на плечо — безмолвная поддержка, обещание, что он здесь, что он никуда не денется. Хочу сделать так же, но она не отпускает моих рук.

— Знал и не сказал мне? — Её голос ломается на последнем слоге.

— Это ничего