Сердце в оковах - Кэтрин Болфинч

Оказывается, поцелуи могут быть нежными, на грани ласки и страсти, они могут вызывать не только страх, они могут быть безопасными и желанными.

Я так же, как и в комнате, когда он просто наблюдал за мной, ощутила желание – чистое и колкое, от которого подкосились коленки, а внизу живота разлилось тепло, когда руки невесомо, но вместе с тем крепко сжались на талии. Я не думала, что прикосновения могут быть такими.

Я не заметила, как с ресниц сорвалось несколько слез. Неужели я заслужила, чтобы меня так касались?

Адам отстранился, губы, которые я целовала пару секунд назад, изогнулись в мягкой улыбке.

– Неужели я так плохо целуюсь? – хрипло рассмеялся Адам, заставляя меня рассмеяться в ответ. Восхитительно. Да, это было восхитительно.

– Да, ты что, никого не целовал пять лет? – отозвалась я, отводя взгляд из-за одолевшего смущения. Адам поправил волосы, достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Не знаю, как ему это удалось под дождем. Мои брови вопросительно взлетели вверх. – Так это правда? – Адам все еще молчал, я наблюдала за тем, как он выпускал колечки дыма в воздух.

– Весной, – вдруг выдал он. – Впервые после тебя я поцеловал девушку весной, и это была жена моего брата.

– Лукас женат?!

– Тебя только это удивило?

– Всегда знала, что в тебе есть что-то неправильное, – отмахнулась я, хотя где-то под ребрами уколола ревность. Что это за девушка, которая заставила его оставить память? Что за девушка выгнала серые тучи из его души, заставила сделать шаг? – И как Лукас к этому отнесся?

– Вернулся из мертвых, – усмехнулся Адам. – Видимо, и моя первая любовь, и мой брат настолько ревнивы, что восстали из могил, лишь бы я никого не целовал. – Он затушил сигарету, отправил ее в мусорку и открыл для меня дверь машины. – Залезай, пока не простудилась.

– Ну почему, меня ты целовать можешь. – Я провела по его щеке, а затем скользнула в салон, чувствуя, как озноб пробирался в каждую клеточку тела. Чувство вины обхватило за плечи. Имела ли я право так себя вести после того, что сделала? Имела ли право жить, убегать, целовать Адама? Улыбаться?

Я отвернулась к окну, пытаясь скрыть от него изменившееся настроение. Но Адам заметил перемену. Длинные пальцы коснулись колена.

– Что-то случилось? – Я отрицательно качнула головой, хотя душа разрывалась на части. Что будет дальше? Как я буду жить? – Амели, – он замолчал, – Марго, я не знаю всего, что с тобой происходило, не знаю, кто ты теперь, да и не знаю, кто я, но я помню, как ты меняешься, когда настроение пропадает, когда тебе страшно и тревожно. И еще я помню, что ты говорила, что я не причиню тебе вреда. – Его слова сработали, я повернулась, не стесняясь своих слез, знала, что он примет каждую из них.

– Вито… – Я зажмурилась, а перед глазами застыло его тело на белоснежных простынях, окропленных кровью. – Могу ли я жить дальше? Могу ли делать все, что делаю? Я ведь даже не жалею о том, что взяла эту гребаную лампу, Адам. Не жалею о его смерти, только вот все равно себя виню. Что делать дальше? Как жить? Все такое непонятное. – Я сдалась, в который раз за эти сутки. Только теперь сдавалась не тем рукам, что делали больно, а ласковым и нежным, тем, что стирали слезы со щек и крепко держали.

– Он будет гореть в аду, а ты – улыбаться на земле, потому что этого заслужила. Ты уже расплатилась за будущее счастье, Марго. Ты отдала за него с процентами. А дальше… дальше нас ждет Рим, Флоренция и, может быть, Швейцария. Как тебе Гавайи? Сейчас для нас открыт весь мир, понимаешь? – Я слабо кивнула, перехватывая его пальцы и рассматривая линии на ладони. Какая из них отвечала за жизнь? А за любовь? Обрывались ли они или рассекали кожу длинной полосой? Хотелось заглянуть в будущее, увидеть, что ждет за поворотом – счастье, за которое расплачиваешься горем, или боль, которой всегда недостаточно. – Отправимся туда, куда хочешь.

«Куда хочешь».

Я снова разрыдалась, не в силах сдержать улыбку. Я могу выбирать? Я могу стать собой?

– Хочешь, заглянем в каждый книжный магазин по дороге?

– Тогда нас не пропустят ни на одной границе. Мы ведь скупим все, что там есть.

– Плевать, – отмахнулся Адам. – Главное, что ты не будешь думать о том, что правильно, а что нет. В мире, в котором ты жила столько лет, не существует такого понятия. Сейчас мы можем создать свои правила, и все, что произошло, будет правильным с этой секунды. Ты сделала все, как нужно. – Его голос звучал так, что мне не хотелось возражать, я верила. Может быть, и сама так думала, просто боялась себе в этом признаться.

– Хорошо, – выдохнула я и, сама от себя не ожидая, оставила на его ладони легкий поцелуй. Он застыл, словно я сделала что-то великое или немыслимое. Я тоже замерла, потому что понимала, что доверяла ему сильнее, чем следовало, и только что призналась в этом.

Я отпустила его руку, сделала вид, что ничего не произошло, а Адам остановил меня, осторожно поддев подбородок пальцами. Долго вглядывался в мои глаза, наверняка на щеке еще ярче виднелась ссадина. Я выглядела жалкой, а он подался вперед и поцеловал меня. Так жадно, что стало жарко. Так жадно, будто в любой момент меня могли у него отобрать. А я бы рада приковаться к нему наручниками, приклеиться изолентой, чтобы никто больше нас не разлучил, чтобы больше его крик не звучал по ночам в ушах, чтобы больше не встречать его холодом.

Пальцы зарылись во влажные после дождя волосы, притягивая ближе, стараясь залезть под ребра, остаться там, поселиться вместе со всей своей тьмой и неправильностью, вместе со всем своим горем. Впервые я не боялась, а упала в омут из чувств с головой.

Адам прав. Плевать на правильность. Я могу жить по-другому. Может быть, не так, как мечтала в подростковые годы, но по-другому. Там, где золотая клетка – не выбрана, а построена.

Я отстранилась, вглядываясь в его глаза, которые, кажется, даже потемнели на пару тонов. Адам остался чертовски привлекательным. Хотя нет, не остался, стал еще привлекательнее. Из мальчишки, который когда-то вскружил мне голову, он превратился в мужчину, который снес ледяную стену.

– Все-таки ты хорошо целуешься, – подвела итог я, не зная, куда деть себя от смущения. Наверное, щеки покраснели. С губ вот точно не сходила глупая улыбка. Глупая и довольная. Такая, будто мы не находились в