Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

противно. Оно выглядит как сама смерть — прекрасное и такое темное, словно погружение в сон, из которого уже не проснешься. Я надеваю его и рассматриваю себя в зеркале.

Черная полупрозрачная ткань переплетена с драгоценными камнями глубоких оттенков — гранатовым, аметистовым и лазурным, — образуя сложный узор, напоминающий парчу на галстуке Роуза со вчерашнего дня. Платье плотно облегает торс, свободно ниспадая от линии бедер. Я чувствую себя темной драгоценностью, сверкающим кошмаром. Оно мне идет.

Мы с Роузом договорились встретиться в вестибюле Ванденберге. Я подхожу к вершине парадной лестницы, спускающейся к входным дверям школы.

Огромная люстра отбрасывает мрачный свет на дамасковые обои и бархатные ковры, едва освещая позолоченную резьбу на перилах и стенах. Я осторожно спускаюсь по опасным ступеням на своих каблуках; люстра загораживает обзор, пока я не прохожу поворот.

И вот он.

Если я — кошмар, то Роуз — сама ночь. На нем костюм цвета воронова крыла. Пиджак украшен бархатными розами, а галстук, прилегающий к татуировке на горле, расшит мерцающими зелеными нитями. Его снежные волосы зачесаны назад так, что он выглядит одновременно и благородно, и преступно. Он ослепительно хорош, с тем же самым суровым, скучающим выражением лица, от которого у меня внутри все закипает, вызывая желание обвить его горло своими тенями.

Он поднимает взгляд, и наши глаза встречаются.

Я бы солгала, если бы сказала, что мне не нравится, как его губы мгновенно приоткрываются. Он быстро смыкает их, возвращая лицу прежнее мрачное выражение, а я с высоко поднятой головой спускаюсь по лестнице.

Он старается сохранять невозмутимость, но его глаза прикованы ко мне. Они медленно скользят по моему телу сверху вниз, будто ощупывая каждый дюйм, каталогизируя, измеряя, запоминая. Затем они вновь поднимаются вверх, и когда они встречаются с моими, у меня от холода перехватывает дыхание. Клянусь, его взгляд может пронзить девушку насквозь, как мотылька, приколотого булавкой к стене для коллекции.

Все это было бы романтично, если бы мы не притворялись, если бы не ненавидели друг друга, если бы приказ убить меня не был все еще вытатуирован на его предплечье.

— Ты выглядишь… — он снова окидывает меня долгим взглядом. Я наблюдаю за тем, как роза на его горле словно оживает, когда он сглатывает и втягивает щеки. — Сносно.

— Сносно? — переспрашиваю я, едва сдерживая негодование.

— Ты ожидала, что я встану на колено? Сочиню оду твоей красоте?

Я сверкаю глазами.

— Простого «ты хорошо выглядишь» было бы достаточно.

Он фыркает, но протягивает мне руку в перчатке. Сегодня он сменил кожаные перчатки на эбеновый шелк, и, берясь за его руку, я пытаюсь игнорировать тепло, пробивающееся сквозь тонкую ткань.

Его кожа теплая.

Я отгоняю эту мысль. Или пытаюсь. Но этот тонкий слой ткани — это самое близкое касание к Принцу, которого я когда-либо удостаивалась без перчаток.

Если не считать того раза, когда я врезала ему кулаком по носу.

Он помогает мне преодолеть последнюю ступеньку и предлагает руку. Я кладу свою ладонь на его предплечье, как, по моему мнению, сделала бы принцесса. Но когда мы покидаем вестибюль школы и ступаем на стеклянный мост над водами, полными трупов, я не чувствую себя принцессой. Я чувствую, что меня ведут на эшафот.

Королевство Арагоа мало по сравнению с тем, чем оно было когда-то. Но богатство, которое мы сохранили, плод веков доминирования на западных равнинах Ивернийского полуострова, очевидно, когда я иду под потолком, расписанным сценами настолько изысканными, что хочется плакать. Стены бального зала украшены золотой и фиолетовой лепниной, а черный пол пронизан змеящейся сверкающей филигранью. Я знаю, что Роуз будет насмехаться, если я начну восторгаться историей, заключенной в этом зале. Вероятно, он вырос, закатывая истерики на этом самом полу и доводя какую-нибудь бедную гувернантку до нервного срыва.

При этой мысли я почти улыбаюсь.

Толпа расступается перед нами, когда мы входим, моя рука лежит на вытянутой руке Роуза. Я борюсь с желанием опустить взгляд в пол.

Наконец мы доходим до возвышения, где на троне восседает его мать; ее позвоночник прямой, она свысока смотрит на нас. Ее черное траурное платье и накидка, отороченная темным мехом, веером рассыпаются у ее ног. Корона на ее голове так же остра, как выражение ее лица, и я заставляю себя не сглатывать, приближаясь к женщине, которая хочет моей смерти.

По обе стороны от Королевы в ряд стоят шесть принцесс, словно пешки. У каждой на рубиновых губах играет одна и та же жестокая, кошачья усмешка.

Роуз низко кланяется, а я приседаю в своем лучшем реверансе.

Не упасть. Не показывать страха. Выглядеть скромно и безобидно.

Это испытание — самая трудная часть вечера. После него будут только танцы… с Роузом… на глазах у всех.

Когда я выпрямляюсь, губ Королевы касается намек на улыбку. Что-то в выражении ее лица заставляет меня думать, что она насмехается надо мной.

— Принц, — приветствует Королева своего сына.

— Матушка, — отвечает он голосом, лишенным эмоций. — Позвольте представить мисс Виолу Синклер.

Мы, конечно, уже встречались, но это для блага Двора.

Я предлагаю еще один маленький реверанс, просто потому что это кажется уместным.

— Ваше Величество, — говорю я.

— Этот праздник в вашу честь, мисс Синклер, — произносит Королева. — Надеюсь, он оправдывает ваши ожидания. Я знаю, ваши вкусы… весьма амбициозны.

Улыбки сестер становятся шире.

Я улыбаюсь в ответ, делая вид, будто не поняла оскорбления.

— Он чудесен, Ваше Величество, — говорю я. — Я благодарна за ваш теплый прием.

Она хмурится.

— Наслаждайтесь балом со своим суженым, принц Роуз. Надеюсь увидеть вас обоих танцующими. — Она делает жест рукой, отпуская нас, и музыка возобновляется.

Я делаю глубокий вдох, когда мы отходим от Королевы.

— Успокойся, — шепчет мне на ухо Роуз. — Ты отлично справилась.

— Тебе легко говорить. Твоя жизнь не зависит от прихотей кровожадной особы королевских кровей.

— Разве? — задумчиво произносит он, подхватывая два бокала шампанского с проходящего мимо подноса и осушая свой залпом. Ему каким-то образом удается даже излишества превращать в нечто утонченное.

Он опускает бокал и улыбается.

— Давай не будем ссориться, дорогая. Это же вечеринка.

Я заставляю себя отвести взгляд от этого выражения на его лице — того самого, что делает его похожим на мальчишку, глупого и кокетливого, а не на змею, которой он, как я знаю, является.

Краем глаза я бросаю взгляд на огромного мотылька на его шее; глаза на его крыльях оказываются на уровне моих, когда он поворачивает голову. Каково это — провести губами по этому мотыльку?

Я ставлю бокал шампанского, решив, что с