Прятки с Драконом - Рина Рофи

и мчалась дальше. Мне нужно было просто бежать. Бежать от этого слова. От этого взгляда. От этой всепоглощающей истины, что грозила раздавить меня. Я выскочила из спортзала в прохладный ночной воздух и побежала по пустынному коридору, надеясь, что он потеряет мой след. Я свернула за угол, прислонилась к холодной стене, пытаясь перевести дух. Казалось, я убежала.

И в этот самый миг из тени передо мной возникла его высокая фигура. Он не дышал тяжело. Он просто стоял там, поджидая меня, как будто знал каждый мой маршрут заранее.

— Далёко не убежишь, — тихо произнёс он, и в его голосе не было ни гнева, ни торжества. Была лишь усталая, неумолимая уверенность. — Особенно от самой себя.

Я отпрянула от него, прижимаясь спиной к стене. В груди бушевала буря из страха, отрицания и какой-то дикой, необъяснимой надежды.

— Ты играешь со мной! — выкрикнула я, и мой голос прозвучал надтреснуто.

— Нет, — его ответ был коротким и абсолютно спокойным.

— Это не реально!

— Реально.

От его невозмутимости меня начало трясти. Я схватилась за последний, самый отчаянный аргумент, который всегда был моим щитом.

— Я... я не могу быть твоей парой! Я — кицуне! Золотая лиса! — я почти выкрикнула это, вкладывая в слова всю боль многовековой вражды наших родов. — Я твой враг!

Я ждала, что он нахмурится, что в его глазах вспыхнет тень той самой древней ненависти. Но он лишь покачал головой, и на его губах появилась та самая, горькая и понимающая улыбка, что я видела раньше.

— Ну, — тихо произнёс он, — судьба-злодейка решила иначе.

Эти слова повисли в воздухе между нами, сметая все мои доводы, всю логику, всю историю. Они были проще, древнее и могущественнее любых расовых распрей. Они были о нас. Только о нас.

Он подошёл ближе, не оставляя мне пространства для манёвра. Его пальцы мягко, но неуклонно подняли мой подбородок, заставляя встретиться с его взглядом.

— Не убегай, — его голос был низким, почти молящим, но в нём звучала сталь. — Найду всё равно. Тебя искал долгие годы. Три года в этой Академии выискивал, вглядывался в каждое лицо... не убегай. Не отвергай, слышишь!

Последние слова он произнёс с рычащим отчаянием, которое врезалось мне в душу глубже любого крика. В его глазах я увидела не просто желание или одержимость. Я увидела ту самую, многолетнюю тоску, то самое «эхо в крови», о котором говорят. И это было страшнее всего. Слёзы, которые я пыталась сдержать, предательски покатились по моим щекам. Они были не только от страха. Они были от осознания чудовищного масштаба происходящего. Он не шутил. Он не играл.

Он не стал их стирать. Вместо этого он наклонился и начал целовать моё лицо. Медленно, нежно. Его губы касались моих век, соляных дорожек на щеках, уголков губ. В этих поцелуях не было страсти. В них было... прощение. Принятие. И та самая, безоговорочная нежность, которой я боялась больше всего, потому что перед ней были бессильны все мои стены. Я стояла, парализованная, чувствуя, как каждая его ласка разбивает очередной камень в крепости моего сопротивления. И понимала, что на этот раз бежать бесполезно. Не потому что он не даст. А потому что часть меня... часть меня уже не хотела убегать.

Мои руки, до этого беспомощно висевшие вдоль тела или отталкивавшие его, медленно поднялись. Они были тяжёлыми, будто налитыми свинцом, но в их движении не было больше сопротивления. Они легли ему на шею, пальцы впустились в короткие волосы у его затылка.

Это был не жест страсти. Это была капитуляция. Белый флаг, поднятый над полем боя, где я сражалась сама с собой. Он почувствовал это. Его тело на мгновение замерло, а затем он издал низкий, сдавленный звук — смесь облегчения и торжества. Его руки крепче обхватили меня, прижимая так близко, что я чувствовала каждый его вздох.

— Вот так, Диана, — прошептал он, и его губы снова коснулись моего виска. Его голос был тихим, бархатным, полным той самой нежности, что способна была растопить лёд. — Просто... прими.

Он резко, почти грубо, прижал меня к стене. Холодная поверхность впилась в мою оголённую спину, но это было ничто по сравнению с жаром, исходящим от него. Всё его тело было как раскалённая печь. Я чувствовала каждый мощный мускул, каждое напряжение. А затем... затем я ощутила его. Твёрдый, мощный, пульсирующий напор в нижней части его живота, который врезался в моё бедро с недвусмысленной, животной силой. Его член. Он не просто был возбуждён. Онжаждал. Жаждал подтвердить ту самую связь, о которой он только что объявил на весь свет. Его драконья суть требовала физического скрепления пары.

От этого осознания по моей коже пробежала смесь шока, страха и какого-то тёмного, запретного возбуждения. Я издала короткий, перепуганный писк, но он затерялся где-то между его тяжёлым дыханием и бешеным стуком наших сердец. Он не двигался, давая мне осознать всю полноту его желания и своей власти надо мной. Его взгляд был прикован к моему лицу, выискивая малейшую тень согласия или отторжения.

— Видишь? — прошептал он хрипло, и его таз слегка прижался к моему, усиливая давление. — Это не просто слова. Это... необходимость. Нашанеобходимость.

Он не стал ничего больше говорить. Одним резким, уверенным движением руки он разрезал пространство перед собой. Воздух задрожал, и появился портал, ведущий в его личные апартаменты — место, куда мне, студентке, доступ был заказан.

Прежде чем я успела вскрикнуть или оказать хоть какое-то сопротивление, он подхватил меня на руки. Его движение было быстрым и властным, не оставляющим сомнений в его намерениях. Я инстинктивно обвила его шею руками, чувствуя, как мир вокруг поплыл. Он переступил через портал, и мы очутились в его спальне. Портальный проём тут же захлопнулся за нами с тихим щелчком, отрезая путь к отступлению.

Комната была огромной, аскетичной и величественной, как и всё, что его окружало. Массивная кровать, тёмные тона, запах дыма, кожи и его магии. Он не стал нести меня к кровати. Он просто опустил меня на ноги посреди комнаты, но его руки не отпускали, продолжая держать в железных объятиях. Его дыхание было тяжёлым, глаза пылали в полумраке.

— Здесь, — его голос прозвучал низко и хрипло, — нас никто не прервёт.

И тут же его пальцы потянулись к галстуку. Один резкий рывок — и шёлковая ткань бесшумно соскользнула на пол. Затем он принялся за пуговицы рубашки. Движения его были быстрыми, точными, лишёнными всякой нерешительности. С каждой расстёгнутой пуговицей обнажалась полоска загорелой кожи и