Дело 13. Проклятая ассистентка - Аманда Бард

— Ты тоже очень волнуешь меня, — прошептал он, и его голос был низким, хрипловатым, лишённым всякой иронии. — И это платье… оно и правда сводит с ума. Распаляет не на шутку мою и без того неугомонную фантазию. Которая активно работает с тех самых пор, как ты в первый раз решила навести в моём кабинете свой «идеальный порядок».

От последней фразы, от этого неожиданного, абсурдного и до боли личного воспоминания, в груди у Маши что-то дрогнуло. Нервный, сдавленный смешок вырвался у неё наружу, смесь смущения, нежности и дикого веселья от всей этой ситуации. Она чувствовала, как его грудная клетка вибрирует в ответ — он тоже смеялся.

Она откинула голову, чтобы взглянуть на него. Улыбка на его лице была мягкой, нежной, какой она видела её лишь утром на кухне. Но в его глазах, тёмных и глубоких, сверкал яркий огонь. Огонь, который обещал не только опасность предстоящей вылазки, но и нечто иное, более личное, более жгучее.

В этот миг Маша почувствовала себя мотыльком.

Крошечным, хрупким, с алыми, как её платье, крыльями. А он был этим огнём — тёмным, непредсказуемым, способным сжечь дотла. Но она не чувствовала страха. Наоборот. В её груди вспыхнуло острое, почти болезненное желание. Желание расправить крылья и ринуться вниз. Прямо в самое пламя. Пусть оно опалит, пусть даже испепелит. Но в этом горении будет смысл. В этом горении будет он.

Она не ответила. Просто сжала его плечо чуть сильнее, позволив своему телу полностью расслабиться в его объятиях, следуя за его движениями в танце, который теперь был не маскировкой, а немым диалогом.

И под сводами бального зала дома Ван Холта, среди чужих существ и приглушённой музыки костяных инструментов, они кружились, как два сошедших с орбиты спутника, неумолимо притягиваемых друг к другу гравитацией, которая была сильнее любых проклятий и древних договоров.

Глава 38

Тепло, оставшееся в её теле после объятий Кассиана, начало медленно уступать место трезвой концентрации. По едва заметному кивку они разошлись, как и договаривались. Кассиан растворился в толпе возле одного из столов с диковинными закусками, его осанка выдавала в нем лишь скучающего гостя, но Маша знала: его глаза сканируют зал, выискивая слабые места в обороне особняка.

Перед тем как отпустить ее, он наклонился, притворяясь, что поправляет прядь ее волос, и прошептал, едва шевеля губами:

— Правила помнишь? Не ешь, не пей, не принимай подарки, не отвечай на странные вопросы. Особенно от тех, у кого больше одной пары глаз или кто дышит в рифму.

Он отстранился, и в его глазах мелькнула искра чего-то, что смягчило предупреждение.

— Хотя, учитывая, чей это прием, вряд ли кто-то рискнет устроить скандал под носом у самого Ван Холта. Единственное, чего стоит бояться здесь по-настоящему — это его самого. Так что расслабься. Немного. Изображай восхищенную туристку.

Маша кивнула, делая вид, что ловит его шутку улыбкой. Расслабиться? Сейчас? Когда каждый нерв был натянут как струна, а под бархатом платья у бедра лежал плоский, заговоренный на тишину кинжальчик, подаренный Кассианом «на самый крайний случай»?

Но она постаралась. Взяла с подноса проходящего официанта (существо, похожее на оживший куст с щупальцами вместо рук) бокал с дымящимся, шипящим фиолетовым напитком. Не собиралась пить — он был просто реквизитом, частью маскировки «гостьи, исследующей местные диковинки».

Она медленно бродила по периметру зала, ее взгляд скользил по пестрым группам гостей, по массивным дверям, по нишам, где стояли статуи. Она искала незаметные двери для прислуги, глазки камер наблюдения (или их магические аналоги), замерших в тени стражей. Ее собственная осанка — прямая спина, высоко поднятый подбородок, легкая, почти надменная улыбка — работала на нее. Многие оборачивались, провожая ее взглядами, полными любопытства и оценки.

Она была на виду, и это, как ни парадоксально, делало ее менее подозрительной для тайного проникновения. Кто станет следить за той, кто так открыто себя демонстрирует?

Она уже приближалась к арке, ведущей в сторону, где, по ее предположениям, могли быть дамские комнаты (идеальная точка для начала их вылазки), когда это случилось.

Сначала — голос. Не звук, ударивший в уши, а тихая, чужая мысль, вползшая прямо в сознание, как червь в спелое яблоко. Голос был многоголосым, скрипучим и медовым одновременно.

«Чужая… Ты чужая не только в этом зале, среди этих масок. Ты чужая в самой ткани этого мира. Но твоя кровь… твоя кровь здесь своя. Как странно. Как… вкусно.»

Маша замерла на месте, будто наткнувшись на невидимую стену. Бокал чуть не выскользнул из ее пальцев. Она оглянулась, пытаясь найти источник, но вокруг лишь смеялись и болтали гости. И тогда ее взгляд, будто против ее воли, потащился в сторону, в тёмный угол, отгороженный тяжелым бархатным занавесом.

Там, за низким столиком, уставленным хрустальными шарами, склянками с мутной жидкостью и высушенными крыльями бабочек размером с ладонь, сидела Гадалка. Или то, что здесь выполняло ее роль.

Существо было тучным, его формы расплывались в слоях пестрых, вышитых блестками тканей. Голову покрывал высокий, закрученный спиралью тюрбан, с которого свисали крошечные звенящие колокольчики. Но самое жуткое были руки. Их было много — шесть, восемь? — и они плавно двигались независимо друг от друга: одна перебирала карты, другая помешивала дымящийся котелок, третья писала что-то пером на свитке. И лицо… Оно могло бы сойти за человеческое, женское, если бы не абсолютная неподвижность черт и не третий глаз, вертикальный и сияющий жидким аметистовым светом, посреди лба. Этот глаз был прикован к Маше.

Гадалка улыбнулась. Ее губы растянулись в неестественно широкой, полной тайных знаний улыбке. Она поманила Машу к себе одним из своих многочисленных пальцев, движение было плавным, гипнотическим.

«Подойди, дитя двух миров. Позволь взглянуть на нити, что так туго сплетаются вокруг тебя.»

Мысль прозвучала снова, уже настойчивее. Маша почувствовала, как ноги сами понесли ее вперед, будто кто-то дергал за невидимые нити. Часть ее отчаянно кричала внутри:

«Нет! Отойди! Правила!»

Но любопытство — тяжелое, липкое, словно паутина, — оказалось сильнее. Или это были чары? Она не могла отличить. Жуткое зрелище притягивало, как пропасть, в которую хочется заглянуть.

Она остановилась перед низким столиком. Воздух здесь пах ладаном, сушеными травами и чем-то сладковато-гнилостным. Третий глаз Гадалки не мигал, его аметистовый свет, казалось, пронизывал Машу насквозь, видел не только платье и кожу, но и кулон на груди, и метку