Путь к дракону - Маргарита Ардо

Забрав заказ, я медленно прошла мимо пустой проходной, поднялась по ступеням. И остановилась, раздумывая где лучше оставить угощение — в пролёте или за горшком с причудливым цветком с кожистыми, плотными, похожими на мечи, листьями.

— Разбалуешь, — послышалось за спиной, и я увидела Гел-Бассена, нашего интенданта.

Он стоял совсем рядом, словно внезапно вырос позади меня. В первый миг интендант опять показался мне копией старика Мусля с кривой улочки, вот только не в белом тряпье, а в форменном костюме со знаками академии и в фуражке. Я даже встряхнула головой, чтобы сбить наваждение.

Конечно, это был не он: Гел-Бассен помоложе, не такой смуглый и не такой блаженный. У нашего Мусля одни небеса в глазах.

— Но ведь это не запрещается? — хмуро спросила я.

— Не запрещается, — ответил интендант.

А руки у него всё-таки были один-в-один: морщинистые, крупные, торчащие нелепо из белоснежных манжет, как сухие сучки абрикоса.

— Не ладится у тебя, девочка? — ласково спросил интендант.

— Нет, — призналась я. — Зла не хватает…

Кряжистая рука вдруг погладила меня по голове, и я даже не отшатнулась, настолько неожиданным это было. Только моргнула.

— Полюби свой гнев, — улыбнулся Гел-Бассен по-доброму, совсем как старик Мусль, когда я по утрам пробегала мимо него.

— Полюбить? Как это? — удивилась я.

— Не ты его слуга, а он — твой, — кивнул интендант. — Гнев встаёт на твою защиту, показывает, когда твою свободу ущемили, и, наверное, ты уже знаешь, что гнев даёт тебе силу. Но он слуга, а слуг надо любить. И знать их хорошенько, чтобы когда действительно потребуется, давать ему волю. Или приструнить, когда рвётся поперёк желания хозяйки.

Его слова меня ошеломили, а старик продолжал:

— Представь, что гнев — это дракон. А ты его хозяйка, заклинательница. Прислушайся, что в тебе происходит, когда он даёт о себе знать. Отстранись на секунду-другую, и только если очень надо, выпускай! Но на поводке.

Я помолчала, осмысливая, вспомнила сегодняшнее неприятное чувство после встречи с Растеном.

— Да, я хотела бы сама управлять своим гневом, а не чтобы кто-то за ниточки дёргал.

— Правильно. Не отдавай поводья, — проговорил старик. — Тот, кто другими управляет, силён, а кто умеет управлять собой — в сто раз сильнее.

— Но как сдерживаться, если мир вообще несправедлив?! Всё время происходит что-то такое… такое…

— Никакое, — улыбнулся Гел-Бассен. — Всё, что происходит, никакое. Оно просто происходит, и только ты даёшь ему оценку и раскрашиваешь в цвета.

— Ну нет, — нахмурилась я, вспоминая малыша Кинса, над которым смеялись аландарские солдаты. — Если случается несправедливость, это несправедливость, и точка!

Интендант кивнул и вдруг слегка коснулся моего плеча, словно приобнял по-отечески.

Каменные стены общежития исчезли, а мы с ним оказались на базарной площади в Видэке. Вокруг всё замерло, словно ненастоящее, но клянусь, я чувствовала запахи рыбы и цветущих катальп, тёплый солоноватый воздух моря, обмазывающий кожу томной леностью уже с утра.

Оглянувшись в волнении, я увидела среди множества фигур патрульных в красно-синих мундирах семилетнего соседа Кинса, жадно глядящего на мороженое, которое замершая лоточница протягивала хорошо одетой девочке с голубыми бантами на толстых пшеничных косицах.

У соседского малыша наверняка не было денег: мать Кинса, вечно замученная подработками, мятая, едва причёсанная Лайра, еле сводила концы с концами.

Гел-Бассен чуть повернул меня. Я оказалась лицом к патрульным. Вздрогнула, а они задвигались, будто ожили. Тот белобрысый мерзавец со шрамом увидел Кинса и его жалостливый взгляд. К моему удивлению, солдат сунул монету лоточнице. Забрал завёрнутое в бумагу эскимо и протянул Кинсу. Тот взял, удивлённый. Затем сморщился и бросил вожделенное мороженое в солдата. От жары оно уже было подтаявшее и сразу оставило след на штанах и ботинке патрульного.

— Аландарская крыса! — крикнул Кинс.

Патрульный поймал его за шиворот. Картинка замерла снова.

Я обернулась к Гел-Бассену.

— Некрасиво получилось, да. Но это не повод бить ребёнка хлыстом!

— Присмотрись, — ответил интендант, сощурив яркие хитрые глаза.

Картинка провернулась назад. К своему удивлению, я заметила кровавый след от хлыста или чего-то такого на щёчке Кинса, ещё когда он смотрел на лоточницу и девочку.

Рядом со мной щёлкнули сухие пальца интенданта.

Я увидела, как Кинс бежит по набережной и вдруг, засмотревшись на птиц, спотыкается. Со всего маху летит вперёд. Словно в замедленном движении ребенок щекой мазнул по стене, ободрав кожу о встроенное в стену железное кольцо для привязи.

— Ай! — закричал Кинс и упал на коленки.

Расплакавшись, мальчик схватился за щёку. А в глазах его читались, словно сами собой, мысли сквозь слёзы и всхлипы, даже не мысли, а слова его матери Лайры: «Во всём виноваты проклятые аландарцы! Жизни нет ни нам, ни городу! Вот где твой отец, где?! Сбежал подальше, а я одна за всех маюсь. А ты снова куртку порвал, паразит мелкий, уйди с глаз моих!»

Стерев кровь рукавом, Кинс встал с разбитых коленок и, продолжая всхлипывать, поднял упавший с дерева рядом белый инжир. Сунул в рот и пошёл от моря вверх, к базарной площади.

«То есть хлыстом его никто не бил?!» — Моргнув, я обернулась к интенданту — мы с ним по-прежнему, словно невидимые призраки, висели рядом с малышом.

— Но этого не может быть!

— Может — не может, — хмыкнул Гел-Бассен. — А было.

Ещё один щелчок пальцев, и мы оказались снова на площади перед патрульным. Взгляд в серые, полные негодования глаза мужчины, и нас словно затянуло в его зрачки. Я вместе с Гел-Бассеном очутилась где-то в мрачном деревенском доме. Увидела испуганного мальчишку лет шести с такими же серыми глазами и светлой макушкой. Он уронил тарелку с кашей, которую ему протянула усталая полная женщина с пепельной косой, торчащей из-под цветастой косынки.

Тут же последовала оплеуха от крупного бородатого мужика, стоящего рядом. Я вздрогнула, почти ощутив её до звёздочек в глазах и боли в скуле. Пощёчина была такой сильной, что мальчик упал.

— Последнюю еду на пол ронять, ублюдок?! С пола вылижешь! Чтоб дочиста, я сказал!

И мы снова вернулись на базарную площадь — словно вихрем нас вынесло из зрачков солдата. В его серых глазах ещё читались мысли и воспоминания: «Едой бросаться?! Воспитывать надо таких, чтобы не дурил! Вон из меня человека воспитали, так погоди ж, чумазый!» Рядом с ним расхохотались другие патрульные, сероглазый со шрамом стиснул зубы. И тут я увидела себя — я летела на защиту Кинса, как фурия.

Но картинка застыла. Мы вернулись обратно, в пролёт лестницы общежития с каменными стенами. Я отшатнулась от Гел-Бассена.

— Как это возможно? Что вы такое сделали?!

— Магия, — развёл он руками. — Однажды и