Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

В голове снова и снова прокручивалась эта история — не просто легенда, а ключ. Ключ к тому, почему магия на их планете угасала так стремительно. И тот факт, что столица действительно называлась именем той ведьмы — Гвиннет, заставил меня всерьёз задуматься над этой теорией.

Потому вопрос, который не давал мне покоя, звучал просто:

— И почему каждый раз всё сводится к любви?..

— Все книги о любви, цветочек, — голос Винсента в полумраке тянулся тёплой, вязкой нитью, почти гипнотизируя своей красотой. — Как и всё искусство, музыка, стихи… И если это не так — то напрасно создано.

И, чёрт возьми, он снова заставил меня улыбнуться.

— Ты прав. И именно там ей и место.

— Ты не веришь в любовь?..

Ариннити пыталась заставить меня поверить… но я ничего не могла оправдать этим бессмысленным, жестоким чувством.

Медленно я перевела взгляд на профиль блондина, вырезанный резким светом лампы у изголовья, и встретила его глаза: голубой сверкал, как омут, а чёрный почти прожигал до костей.

— Просто каждый трактует её по-разному, красавчик, — сказала я, и в голосе прозвучала усталость, накопленная за десятки жизней. — И поверь, я сыта по горло каждым из этих проявлений.

Вместо сотни слов я опустила ворот рубашки вниз, демонстрируя ему те самые цветы ожогов на ключицах.

— Ну так скажи мне, Винсент, о любви так, чтобы я смогла в неё поверить.

Он молчал дольше, чем я ожидала. В его взгляде не было жалости, но было что-то тёмное и глубокое, порождающее мурашки на спине.

— Слова — это всего лишь слова. Язык любви заключается в поступках.

Тогда Винсент молча отложил книгу на тумбу, загасил масляную лампу ночника, и комната погрузилась в мягкий, тягучий мрак. А потом просто, без предупреждений, залез ко мне под одеяло, будто это было самым естественным решением в мире.

Я, онемев, ждала продолжения, готовая принять любой вариант. Тот, где я врезала бы ему по яйцам и ушла, не раздумывая. И тот, где он, со стойкостью кремня, выдержит мой взгляд — напряжённый, колючий, как воздух после грозы — и, не дрогнув, прошепчет вязь знакомых рун.

Первый раз — тщетно. Второй — с чуть большим напором, но тенью раздражения в голосе. И лишь на третий в его уставших пальцах вспыхнул Хаос, подтверждая уже известную истину: магия действительно иссякала на этой планете.

Но Винсент, сделав вид, что этого и не было, молча укрыл меня одеялом почти до носа и положил горячую ладонь на сердце, залечивая нечто большее, чем просто шрамы — веру в мужчин.

— Расслабься. Я же обещал не кусаться. Так что спи уже, цветочек.

— Спокойной ночи? — усмехнулась я от абсурдности ситуации. Ведь ещё никогда не засыпала с кем-то не переспав.

Только Винсент, улыбнувшись в ответ, первым закрыл свои наливающиеся свинцом веки. Пусть магия в его руке продолжала слабо светиться под одеялом, разливая в моей груди то редкое тепло, которое нельзя было купить за деньги ни в одном из миров.

— Мне бы вовек слушать это твоё «спокойной ночи», не засыпая… Но, знаешь, даже металл порой устаёт, — его выдох звучал как признание, сорвавшееся почти случайно: — … Боюсь, я не сильнее металла.

И эта опасная, пугающая искренность, как натянутая струна, звенела между нами. Ведь мы были чужими, но всё же шли друг к другу, как грешники в исповедальню, принося не покаяние — шрамы.

И, проваливаясь в сон, я почти позволила себе поверить, что его ладонь сможет, как в сказке, вылечить от безразличия моё каменное сердце.

Глава 15

Горячие вафли

Старое стёрлось, подёрнулось забытьём.

Заточив моё сердце в свободу, содрав оковы,

новый рассвет нас жестоко оставил вдвоём.

© Автор неизвестен.

Шум воды не заглушал гул мыслей. Я стояла в ванной, пялясь на отражение незнакомки в зеркале: угольно-чёрные волосы, тонкие черты лица и бесконечно пустые глаза цвета спелой смородины. Жгучее алое платье на бретельках казалось вопиющим недоразумением, на которое не хотелось смотреть, но мои пальцы так и застыли на ключицах — гладких, без единого шрама.

Я резко одёрнула себя, почти вновь обжёгшись о мысль: пора уходить. И потому, собрав силу воли по кускам и сжав, вышла из пустой комнаты навстречу рассвету, уверенная, что Винсент благоразумно спит в соседней.

Ошиблась.

Потому что, спускаясь вниз на всё тех же умопомрачительно высоких каблуках, я глупо застыла на последней ступени, глядя через арку на кухню, куда меня тянул слишком дразнящий аромат.

Слюна в горле тяжело сглатывалась — не только от запаха жареного бекона с яичницей, но и от вида широкой спины в чёрной рубашке. Поверх неё был даже предусмотрительно накинут чёртов фартук в мелкий цветочек.

Винсент что-то тихо мурлыкал себе под нос, небрежно откидывая со лба копну платиновых волос, ещё влажных после душа, пока двигался по кухне с ленивой грацией хищника.

И я видела многое, но ничего — ничего — более сексуального, чем готовящий завтрак мужчина, я вспомнить не могла. Потому просто стояла, глядя на этот источник Хаоса, и не находила слов, которые не прозвучали бы смешно, глупо или непристойно.

Ведь он обернулся, заметил мою полную боевую готовность, а после ухмыльнулся и выиграл неначатый бой одной фразой:

— Доброе утро, цветочек. Позавтракаешь со мной?

Отговорки вертелись у меня на языке, пока я не увидела, как маг обезоруживающе поставил на стол ещё одну тарелку.

И я зачем-то спросила очевидно глупое:

— Вафли?..

Пока я медлила, точно зачарованная, проходя на кухню, Винсент, откинув смешной фартук в сторону, по щелчку пальцев превратился в невыносимо обаятельного наглеца с идеальными манерами. Потому он так театрально отодвинул для меня стул со словами:

— Всё для тебя, так что не стесняйся.

А я и не стеснялась. Я недоумевала, как Винсент, чёрт возьми, узнал о моей слабости. Где при неуместно нежном, розоватом рассвете, между нами так явно всё становилось иначе.

И я знала, что сказанное ночью наутро принято было не вспоминать. Но мне так хотелось спросить: зачем всё это, если потом жизнь всё равно воткнёт между нами нож и провернёт его до упора?

Но мои мысли сбил его вызывающе алый галстук, который он, видимо, выбрал нарочно — в тон моему не менее вызывающему платью. И я не удержалась: поправила его, всего лишь слегка при этом придушив.

— Если ты встал