Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

Как по мне, это было даже хуже. Потому что дать укусить было не столь интимно, как доверить кому-то свои безобразные раны. Чаще всего я занималась ими сама. Лишь в редких случаях мне деликатно помогал Питер.

Но Винсенту было плевать на тактичность. Он лишь беззвучно выдохнул заклятие, молниеносно быстро чертя в воздухе руны, заставившие его ладонь вспыхнуть мягким синим светом.

И первое прикосновение к порезам почти обожгло меня льдом. И пусть я дёрнулась от неожиданности, только вот зря. Жжение кровоточащих ран быстро сходило на нет под его пальцами, которые медленно скользили по ступне, стараясь при этом не щекотать меня.

А мне ведь было совсем не до смеха.

Я всем телом наклонилась вперёд, чтобы увидеть действие незнакомого мне заклинания, которое заставляло раны затягиваться с пугающей скоростью, не оставляя после себя даже шрамов.

Оттого мой взгляд так явно менялся, глядя на мага, состоявшего из них. Его некогда безупречное лицо, теперь перерезанное жутким, рваным шрамом, лишившим его глаза, было наследием, оставленным родным отцом.

Этот шрам — легенда, которую он не хотел стирать ради мнимой симпатии окружающих. Все остальные, скрытые под вязью татуировок, были его личной хроникой боли и побед — памятью, которую не стёрло бы ни одно заклинание.

Я замерла, не решаясь отвести взгляд, а он, не проронив ни слова, закончил с одной ногой и так же молча взялся за другую, вычищая каждую царапину, в то время как его собственные отметины навсегда остались нетронутыми.

Под конец я только тише выдохнула, пряча неловкость в шутках:

— Спасибо, красавчик. Когда-нибудь научишь меня этому фокусу?.. Я, разумеется, про твой талант выводить меня из себя одной-единственной самодовольной ухмылкой.

Я вновь врала. Его улыбка сейчас была совсем иной — мягкая, редкая, как дождь за нашим окном. Но он, конечно, цокнул языком и с удовольствием подкинул полено в наш костёр колкостей:

— Нет, ты просто явно мечтаешь, чтобы я всё-таки тебя укусил.

И чувства, что бесновались в моей груди, было сложно облечь в слова. Куда проще с ним было общаться взглядами. В его полярности я, кажется, начинала слишком легко теряться. И потому, закатив глаза, произнесла:

— Ошибаешься. Душ и горячий ужин — предел моих мечтаний!

— Ты в курсе, что глаза закатываешь, когда врёшь?

— Что? Нет!

И, забавы ради, я вновь нарочито карикатурно закатила глаза. Его смех, низкий, опасный, слишком уверенный в своей правоте, пронзил тишину, будто он только что поймал меня с поличным.

— Эти лилии пахнут куда лучше, чем твои отмазки, — сказал Винсент поднимаясь. — Пошли в душ. Тебе срочно нужно избавиться от этого платья, а мне — от мыслей о нём.

И чем этот неприкрытый флирт мог оправдать тот факт, что, вообще-то, мы едва остались живы в эту ночь? Но хохот с болью у нас на пару были гармоничны и славили горе, о котором мы не хотели говорить вслух. Куда проще было кидаться саркастичными фразочками и молчать о важном.

Только вот в душе, застыв под горячими каплями, я стояла на порядок дольше положенного — всё из-за глупой надежды, что вода могла смыть налипшие на ресницы воспоминания: одно-единственное кольцо, глухой взрыв, слизь кишок на мраморе и запах крови, перемешанный с дымом. И самое мерзкое — понимание, что это был даже не мой артефакт.

Это было детище Малыша Питера, тот самый его первый эксперимент, с которым мы когда-то, смеясь, взрывали ржавые баки в подворотне. А теперь я видела, как оно же, усовершенствованное, играючи разорвало на куски с десяток людей.

И я знала, что Питу я об этом не скажу. Потому что одно дело — создать оружие, и совсем другое — знать, сколько жизней оно унесло. Я могла носить этот груз, ведь мои плечи давно привыкли к тяжести чужой смерти.

Но он… я не была уверена.

Моё каменное сердце, изменившееся до неузнаваемости за столь короткий срок по меркам богов, уже сейчас шептало: я виновата, что втянула его в этот бизнес. Я сама заставила его измениться и стать под стать мне — жестоким и беспринципным.

Оттого, выходя из душа с тяжёлыми, влажными волнами вороновых волос, в безразмерно уютной рубашке мага до колена, я с трудом вынырнула из густого тумана собственных мыслей. Даже горячее рагу не вырвало меня из вязкой неги усталости и тонкой, почти прозрачной грусти. Наоборот, меня лишь сильнее клонило в сон, в который я одновременно боялась провалиться.

Потому Винсент, без лишних шуток и слов, проводил меня в гостевую спальню. Он сам был уставшим до крайности, но браво делал вид, что держится. А я же, сама не зная зачем, зацепилась пальцами за его рукав, не позволяя уйти.

Было глупо, но мне не хотелось оставаться одной. И потому я попросила, почему-то не боясь быть понятой неправильно:

— Я ненавижу грозу. Эти раскаты грома… Они меня всегда пугали.

На миг я замолчала, чувствуя, как сжималось горло и память цеплялась за прошлое: отец, молнии вместо кнута, запах горелой плоти. Но я с усилием стряхнула это и выдохнула мягче, почти шёпотом:

— Останься. И… расскажи мне что-нибудь, пока я не усну.

Монстр, которого боялась половина города, легенда, о которой шептались в подворотнях, человек, чьё имя де Шер внушало трепет одним звучанием, так ошеломлённо на меня уставился, что я почти рассмеялась. Он, похоже, всерьёз решил, что ослышался.

— Ты серьёзно? — в уголках его рта мелькнула тень улыбки. — Ты… хочешь сказку на ночь?

Винсент ожидал колкости, попытки отшутиться, но я была слишком уставшей, чтобы снова прятаться за броню. Потому лишь слабо улыбнулась и кивнула, удерживая его взгляд:

— Это предел моих мечтаний.

Смятение в его глазах быстро сменилось решимостью. Винсент не сказал ни слова, просто вышел из комнаты. Вернулся он с увесистым фолиантом в красочном переплёте.

Мы устроились под одеялом: я — на подушках, с тяжёлыми веками и влажными прядями; он — рядом, с книгой в руках, подсвеченной тёплым светом ночника. Его пальцы — покрытые вязью мрачных татуировок, будто нарисованных самим Хаосом, — бережно перелистывали страницы, ища подходящую сказку.

— Весёлую или грустную историю хочешь?

— Правдивую.

— … Значит, грустную.

И он выбрал одну из старых легенд этого мира.

Сказку о неразделённой любви юноши-принца, мечтавшего завоевать сердце возлюбленной. Вот только принцесса из далёкой страны была столь же холодна, как гладь