Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

Глава 13

План «Б»

Я не дам тебе ни дыма, ни вина, ни прощения, ни горьких поцелуев.

Между нами трёхметровая стена, тысяча упоминаний страсти всуе.

Не пытайся взять чужое, не спросив. Мне известно: ты в крови по локоть.

У меня не очень много слов и сил, но на то, чтобы проклясть, не нужно много.

© Автор неизвестен.

— Разрушение городской собственности, магическая деятельность без лицензии, хранение запрещённых артефактов и нападение на уважаемого гражданина столицы, — с едким холодком зачитывал мужчина список моих прегрешений.

Его голос был таким же скучным, как и обстановка вокруг: стерильная комната два на два, пахнущая пылью и канцелярским отвращением к жизни, с единственным узким столом и двумя не менее унылыми стульями.

На одном из них я и сидела в допросной камере Цитадели, будто на троне, позволив себе нарочито изящно закинуть ногу на ногу. Скованные руки в оковах были лишь досадным недоразумением, от которого я знала: скоро смогу избавиться.

И потому слушала я мужчину с красивой, но слегка уставшей ухмылкой. Ведь сидела там уже, казалось, вечность — часы, спрессованные в одно тягучее, раздражающее настоящее.

Допрос катился по кругу, как колесо пытки: вопросы, обвинения, уточнения — и вновь те же самые вопросы. Они словно думали, что если достаточное количество раз назвать меня преступницей, то я вдруг соглашусь.

Их тактика работала лишь отчасти: я начинала медленно плавиться от усталости, но упрямо молчала в тех местах, что им действительно были важны. Было очевидно: я вышла сухой из воды там, где должна была захлебнуться. И ведь даже не получила ни единой ссадины при падении.

Разве что только ту, что невозможно было увидеть невооружённым взглядом.

Мои пальцы сжались крепко, почти до боли, вцепившись в металлический замок наручников, приваренных прямо к столу. Суставы побелели, кожа натянулась, но я не шевелилась.

— Ну ведь он в порядке, верно? — спросила я нарочито ровным тоном. — Так к чему последний пункт в моём деле?

Страж, коренастый олух, ходил взад-вперёд, лениво разминая затёкшие ноги после долгого сидения на месте. Я себе позволить такой роскоши не могла, но и смотреть на его мерзкое лицо тоже сил больше не было.

— Это не благодаря, а вопреки тебе, — буркнул он, пока потрошил меня взглядом, как стервятник. — Ты же не будешь отрицать, что обвал крыши вызвали твои заклинания? Мы сравнили магический след, он твой. Так что проблема в тебе.

Он ошибался. Проблема была в том, что на самом деле меня беспокоили не выдвинутые мне обвинения, а эта пелена проклятия в глазах служивого пса, который с каждой проведённой минутой со мной зверел всё больше.

То, с каким грохотом он поставил рядом со мной свой стул, почти колено к колену, заставило меня с трудом подавить дрожь. Мужчина оседлал стул, сложив руки на спинке. Его запах — пот и тонкий оттенок ржавчины — вынудил меня сжать губы до белизны, но промолчать.

Страж, скользивший по моему лицу масляным взглядом, ждал, когда же я сорвусь. Когда стану удобной, податливой, разбитой.

Ждал напрасно.

И, читая это между строк, он вновь выбрал новую тактику:

— Сознайся уже во всём, крошка. Подумаешь, получишь небольшой срок — всего-то год. Может, если будешь умной девочкой, сумеешь сократить его, — протянул он, облизывая сухие губы.

Его голос, и без того мерзкий, вдруг приобрёл хриплые нотки, в которых я узнала опасность — ту, что приходила не с криком, а с улыбкой. И волосы на затылке предупреждающе встали дыбом.

Я вскинула острый как нож взгляд, но он всё равно потянул ко мне свои грязные руки. И в этом жесте не было вопроса, лишь полное вседозволенности: «мне можно».

Но вместо касания — грохот. Лязг металла.

Пёс резко дёрнул за наручники, словно напоминая, кто из нас здесь был на цепи. Его смешок при виде моего остекленевшего взгляда отдавал гнилью зубов.

— Видишь вот эти браслетики? — прошипел он, наклоняясь ближе, так что его дыхание коснулось моей щеки. — Не из стали какой-нибудь, как у прочих заключённых. Для тебя только блестящий мириллит — дорогой, редкий металл. Красивый, как и ты… Но главное: он полностью глушит любую магию. Чувствуешь?

И, глядя в глубину моих глаз, в вязкую черноту, пожиравшую всякий свет, он сделал то, чего не мог себе позволить страж. Но проклятый Ариннити — вполне.

Его пальцы, тёплые и влажные от пота, медленно опустились под стол, к моей ноге. Скользящим движением невзначай погладил коленную чашечку, вновь подтверждая гадкое, безмолвное: «мне можно».

Но и мне было можно — играть по своим правилам.

Пусть магии больше не было, пусть мириллит выжигал из меня весь Хаос, у меня всё ещё оставалась моя хладнокровная жестокость.

Я медленно наклонилась вперёд, не спеша, будто шла на уступку, будто собиралась всерьёз прошептать что-то униженно-сладкое ему на ухо. И пока его взгляд заворожённо следил за моей игрой, словно он всё ещё думал, что вёл её, я с размаху впечатала собственное колено в столешницу — а его рука выступила мне подушкой.

Звук, с которым хрустнули кости, прозвучал для меня музыкой, которую я всегда любила. Я даже зубасто улыбнулась. Но скулёж пса, вскочившего на ноги и опасно сощурившегося, стал моим похоронным гимном.

И тогда произошло самое страшное.

Проклятие, тлеющее в нём, взяло верх. Оно сорвало последнюю маску, выворачивая наружу то, что он так долго прятал под регламентами допроса и липкой ухмылкой.

Теперь ему было не жаль — ни удара, ни боли, не жаль меня.

Пёс замахнулся — резко, широко — и ударил меня наотмашь. Зубы с глухим щелчком клацнули, едва не откусив язык. Кровь залила рот. Губа разорвалась.

Но всё было бы ничего, если бы он на этом остановился.

Страж схватил меня за волосы, рывком запрокинул мою звенящую голову назад и, не раздумывая, впился в мои окровавленные губы поцелуем-ударом, похожим на укус змеи.

Зря. Зря он не выбил мне зубы тем ударом.

Потому что с этим прикосновением он дал мне то, чего нельзя давать зверю в капкане — шанс. И я вгрызлась в него, как в сочное мясо, желая оторвать кусок побольше от его губы. Его новый крик боли, как пустой звук, глушили стены с идеальной звукоизоляцией в Цитадели стражей.

— Тварь! — визжал он, едва вырвав плоть из цепких зубов. Но страж отстранился слишком медленно, и я