Кандидатка на выбывание - Катерина Крутова

зверя. Того, кто на палубе без раздумий кинулся в бой. Того, кто считает меня своей — женой ли, добычей — неважно. Того, чьи губы обожгли поцелуем, который я ощущаю до сих пор.

Тишина повисает между нами, как нож на тонкой нитке. Я жду, что он взорвётся, начнёт доказывать правоту. Но Ингвар молчит.

— Слова кончились? — провоцирую уже не в силах остановиться.

— Нет, — спокойно отвечает Ингвар, — сейчас любое слово будет лишним.

— О, вот это новость! — язвительно смеюсь. — Ингвар Даль наконец-то научился вовремя затыкаться!

Его пальцы слегка сжимают мой бок — не больно, но ощутимо. Я жду продолжения, но вместо слов он действует. Резкий переворот — и я уже под ним, прижатая к матрасу всем весом тела. Дыхание перехватывает не только от неожиданности.

— Совсем охренел⁈ Вообще не учишься на своих ошибках⁈ — шиплю я, а муж просто прижимается лбом ко лбу:

— Учусь. Поэтому и молчу, — руки Ингвара скользят по мне через одеяло, точно изучают полный ли комплект.

— Думаешь, исправить все очередным сексом? все так просто — взять и простить…

— Марин, — он перебивает, и от низкого, почти звериного тембра меня покидает желание говорить. Точно включается инстинкт самосохранения.

— Я не прошу прощения, — Игорь склоняется близко, шумно втягивает воздух, задевает губами скулу, щеку. Не целует, но скользит ниже:

— Ты — моя, — рычит в мой рот, обжигая рану, вызывая одновременно боль и что-то еще, отчего хочется сжать колени. — Только моя. И это пиздец как заводит, Марин!

Я замираю. В этом — вся его суть. Ни извинений, ни обещаний. Только голод и вечное противоборство. Ненавижу! Ударяю с размаха по плечам, отмечая краткую гримасу боли. Не только мне досталось на палубе от Анджея, но — по хер!

— Пусти!

— Нет. — беспрекословное, не терпящее возражений и почти безэмоциональная констатация, — ты дрожишь.

Да, чёрт возьми, ты прав, мой похотливый «друг»! Меня трясет. Я хочу спорить. Хочу кричать. Но вместо этого буравлю взглядом вечно ухмыляющееся лицо и сильнее вонзаю ногти в плечи, видя, как он морщится от боли. Глаза Ингвара вспыхивают в темноте, как у хищника, сорвавшегося с цепи.

— Покажи мне. Расскажи, как ты любишь. Как хочешь, чтобы я тебя… — наглец склоняется, лезет к губам.

— Ты не можешь просто трахнуть меня и заткнуть рот своим языком. Это ничего не решит!

Ингвар не шевелится. Мышцы на его руках напряжены, челюсть сжата. Только горячее дыхание прерывисто и крадет воздух, что я выдыхаю. Он борется с самим собой — Даль-кобель требует просто взять, а Даль — муж пытается договориться, в извращенной мужской манере подминая жену под себя.

— Скажи, что мне делать? — голос хрипит и не слушается хозяина. Точно Ингвар хочет сказать совсем другое или вовсе не настроен говорить, — что мне сделать, Марин? Ползать на коленях? Извиняться до первых седин? Клясться наследием отца? Я готов быть рядом, слушать, даже если ты будешь орать до хрипоты. Готов стать не просто первым, но тем, кто откроет тебя самой себе. Но ты сбегаешь, постоянно отталкиваешь меня и закрываешься!

— Я хочу, чтобы ты понимал! — мой голос дрожит от ярости. — Ты не можешь просто стереть пять лет боли одним, даже охуенным сексом!

— Стереть, нет. Приправить — да, — его губы касаются мочки уха, целуют, шепча, — расскажи мне, что ты хочешь. А лучше покажи…

Ингвар сдергивает одеяло, лишая последней преграды.

— Нет! — я пытаюсь прикрыться, отползти, что сложно, когда к постели придавливает туша мощнее и крупнее минимум раза в два. — Отпусти! Ты не понимаешь…

Но муж склоняется, ловит мой рот настойчивой, похожей на укус лаской.

— Ненавижу… — шиплю, уворачиваясь от поцелуев, а его пальцы уже скользят туда, где тонкий трикотаж скрывает горячую суть.

— Ненавидь. Кричи. Дерись. Но перестань врать себе и мне, — и он опять целует без спроса. Как всегда. Кратко, мажуще, чтобы в следующую секунду, оторвавшись, сказать:

— Ты думаешь, я не понимаю? Что мне плевать на тебя? Что мне нужно только это?

Он прижимается сильнее, и я чувствую — да, ему ЭТО охренеть как нужно, но… Даль медлит, что совсем не в его стиле.

— Ты не трахаешься, моя валькирия — ты воюешь. Со мной. С собой. С прошлым. — зубы слегка прикусывают губу, и я ойкаю от обжигающей краткой боли, которая отзывается в теле острой жаждой. Жаждой битвы и жизни.

— Вот и воюй. Но делай это здесь. Со мной. Со всей страстью, на которую способна.

— Это грех. Грязь, — мычу и верчусь, когда его губы целуют щеки, лоб, скулы. Покрывают лаской все лицо. Я хочу вырваться. Хочу ударить. Но вместо этого вцепляюсь в плечи ещё сильнее — потому что он прав.

— Грех? Но мы женаты. Грязь? Не думай сейчас о других. Здесь только ты и я. Ненавидишь? — его рука на моей талии сжимается. — Прекрасно. Любые эмоции лучше равнодушия. Равнодушие равно смерть. Значит, для нас ещё не всё потеряно.

— Нет никаких нас! — последняя попытка отстоять проигранный рубеж.

— Ошибаешься, еще как есть, — и меня накрывает поцелуй, сотканный из боли и страсти, из обиды и вины, из ярости и мести и еще из тысячи других противоречивых эмоций, но, самое главное, из желания. Иррационального, слепого, животного, не поддающегося контролю.

Этот поцелуй как взрыв. Как буря, что сметает все на своем пути. Я сопротивляюсь, но мое тело реагирует вопреки разуму — губы отвечают на натиск, пальцы впиваются в плечи, оставляя красные полумесяцы.

— Нет никаких нас? — он отрывается на секунду, и в темноте каюты его глаза горят, как у волка, выследившего добычу, — тогда почему твое сердце бьется так, что я слышу его через кожу?

Ладонь Ингвара внизу терзает тонкую ткань, и я резко втягиваю воздух.

— Ложь, — он целует шею.

— Предательство, — губы опускаются ниже, к ключице.

— Боль, — язык обжигает кожу.

— Но это-правда, — пальцы отодвигают трикотаж, скользят внутрь. — Ты хочешь, чтобы я понимал? Так пойми сама.

Я не успеваю ответить — его рот на моей груди, зубы сжимают сосок, и я выгибаюсь, подавляя стон.

— Ненавидишь меня? — он поднимает голову, и в его голосе — хриплая усмешка. — Отлично. Используй это. Бей. Кусай. Царапай. Но не притворяйся, что не чувствуешь того же, что и я.

— Так нельзя! — хочется выкрикнуть, но получается простонать. Громко, порочно, как не должна приличная девушка, но рука Ингвара между моих ног принимается массировать клитор, и я готова плюнуть на все приличия вместе взятые, потому что мое предательское порочное тело хочет грешить. Каждая клетка кожи, каждый нерв признает правоту этого мерзкого плейбоя, так умело