Танец с огнем - Весела Костадинова

Голоса раздались совсем рядом. Она услышала, нет, увидела на уровне глаз чью-то ногу в воде.

Дыхание остановилось в груди — короткое, поверхностное, почти незаметное. Она прижалась щекой к холодному корню, чувствуя, как кора впивается в кожу.

— Сука! Да где же она! — голос Марата прямо над ней — он стоял на ее пещерке. — Она не могла же далеко уйти. Ищите, блядь, ищите! Сучка рыжая! — в сердцах бросил он.

Дана несколько раз ударилась головой о корень, сдерживая рвущиеся хрипы и слезы.

— Марат Рустамович… — раздалось рядом, — там река… течение сильное… если девка упала туда…

Девка. Не жена, не Дана… девка.

— Вот блядь… — выругался он сквозь зубы.

— Там ниже, — к ним подошел кто-то еще, — пороги. Ее в мясо перемелет… Она по любому не жилец.

— Мне ее труп нужен, долбоебы! Яров у меня, сука, сгниет в тюряге! Труп ищите…

— В темноте, — сказал кто-то совершенно спокойно, — мы ее все равно не найдем. Марат Рустамович, утром продолжим поиски. Место знаем, далеко ей так и так не уйти. Ночь, холод. Даже если выжила — к утру замерзнет. Или пойдет вниз к селам — там и перехватим. Если упала в реку — труп вынесет на берег рано или поздно. Да, на Ярова не повесить — как ни крути, несчастный случай, но …. Вы все равно вдовец. А Ярова достанем другим способом.

Марат заматерился, но уже тише. Постоял еще на холмике и пошел прочь. За ним двинулись и его люди, Дана их слышала, пару раз — видела армейские ботинки на уровне глаз. Глаз, из которых катились слезы.

Лес замер. Затих. Где-то вдали слышался звук пожара, заглушаемый шумом реки. Совсем близким, видимо Дана упала не в реку — иначе все было бы кончено, а в лужу перед ней.

Руки занемели, пальцы едва двигались, ног она вообще не ощущала. Кто бы ни был третьим — он был прав — она почти окоченела от холода.

Дана закрыла глаза — всего на секунду. Мир качнулся. Она заставила себя открыть их снова, моргая судорожно, чтобы кровь не залила веки.

Медленно, она отпустила корень. Опустилась на четвереньки в жижу. Выползла из-под корней — сантиметр за сантиметром, цепляясь за мокрую землю, за траву, за камни. Когда выбралась на берег, встала — не сразу, сначала на колени, потом, держась за ствол молодой сосны, на ноги. Мир накренился, поплыл, но она заставила его остановиться.

Едва дыша поднялась на ноги и сделала шаг. Потом еще один и еще.

Вверх, не вниз, а вверх по течению. Подальше от людей, от сел, от Марата.

Шла медленно ступая, иногда падая на колени и тяжело дыша. Болело тело, болела голова, от крови слиплись ресницы, мешая смотреть четко, но хуже всего было то, что дико болел живот. Настолько дико, что порой спазмы заставляли ее падать и сжиматься в комочек.

Едва начало всходить солнце, как она подошла ближе к реке, шла по грязи, которая тут же съедала ее следы и запахи, если преследователи вдруг возьмут собак.

Порой она скользила на мокрых камнях и плашмя падала в воду. Но снова поднималась и шла, уже сама не понимая куда.

Развалившийся мостик стал первым ориентиром. Она вышла из воды, которая здесь была более спокойной, продралась сквозь кусты и выпала к трем холмикам, поросшим травой и низким кустарником. Холмики оказались полуразрушенными домами.

Солнце светило сильнее, жарче, нагревая воздух и камни вокруг. Дана дотащила свое тело до развалин и распласталась ничком на камнях перед одним из них. На теплых камнях. Только потом она увидит, что это и не камни, а старая черепица. Сейчас ей было важно одно — тепло. Хоть какое-то тепло.

Потом сознание она потеряла.

Пришла в себя от прикосновения холодного полотенца к лицу. Вокруг было тепло, даже жарко, но все ее тело покрыли мурашки озноба. Голова горела как в огне, боль растекалась от макушки к вискам, лбу по затылку переходила в позвоночник. Еще больше болел живот. Настолько сильно, что казалось в нее вонзили крюки и тянут заживо плоть наружу.

Она заплакала, застонала.

— Тише, милая, тише, — услышала над собой старческий голос, — ох и досталось тебе, дочка. Ох и досталось…

Дана открыла глаза и увидела над собой звезды. Только через несколько секунд до нее дошло, что ее перенесли в один из полуразрушенных домов. А жар исходит от печки, полыхающей в тиши ночи.

— Лежи, милая, лежи… — продолжала незнакомая, сморщенная старуха, меняя компресс на голове, — никто тебя здесь не найдет… у-у-у-у, ироды!

Старуха была маленькая, сухонькая, сгорбленная, как старая яблоня. Лицо — сеть глубоких морщин, глаза светлые, почти бесцветные, но острые, как у птицы. Волосы седые, собранные в тугой узел на затылке, руки — узловатые, в коричневых пятнах, но движения точные, привычные к чужой боли.

Значит искали… в горле было сухо и больно, сухой кашель рвался из груди. Старуха тут же приложила к губам горячую, керамическую кружку с чаем и лимоном. В чае отчетливо различался привкус мяты и чабреца, видно их бабка добавила в чай, собрав тут же у реки и на скалах.

— Искали… — ответила она на невысказанный вопрос, — как же. Сегодня всех в селе на уши подняли. Жена какой-то шишки, мол, пропала. То ли сама от него убежала, то ли полюбовник увез… да только сдается мне, сказки все это. И глаза у этого мужа…. Ууууу… мертвые. От такого сбежать за счастье….

Дана прикрыла воспаленные глаза, которые старуха тут же вытерла мягкой тряпицей.

— Сам поди девочку ухайдокать решил… изверг. Такие, дочка, только с виду живые. А внутри — трупы гниющие. Ходят, едят, пьют, а все равно гниют как трупы заживо. И запах от них такой…. Знаешь… мертвечиной несет. Много бед они в мир приносят, ох много… Пей, милая, пей… силы тебе нужны… крови много потеряла….

Живот…. Хотелось сказать ей, но не могла.

— Да… — после паузы снова прошептала старуха, — потеряла ты ребеночка…. Потеряла, милая… такая уж у нас доля, дочка, носить и терять порой. Но это ничего…. Ничего…. Ты молодая, у тебя еще будут дети….

Нет… нет…. Нет…. Боль разливалась по всему телу, выжигая внутренности. Не будет у нее больше ничего: ни жизни, ни любви, ни детей. Все выжгло намертво. Все умерло внутри. Оболочка — не человек.

— Молодая… — просипела старуха, — я же вижу…. И красивая… и сильная очень… сама дошла… сама себя с того света