Танец с огнем - Весела Костадинова

— Но начальник колонии согласился пойти на встречу… — она гнула свою линию.

— Начальник колонии знает, кто его задницу прикрывает во ФСИН, — Анатолий поставил чайник. — Дана, я могу многое, и многое — не могу. Я не могу просто нанять киллера и пристрелить ублюдка, хотя очень хочу. У меня руки чешутся сломать ему хребет. Но все мы вынуждены играть по правилам, главное из которых, чтобы внешне все было законно. Хотя бы условно. Иначе начнется полный беспредел. За этим следят строго. Думаешь за эти два года я сидел сложа руки? Ты ведь знаешь, что я чувствовал к Амелии! И брат мне, как ни крути, не чужой. На самом деле, он — единственная моя семья сейчас. Но я не пойду по пути Лехи, напролом. И гада этого давить нужно его же оружием — умом, деньгами и властью, а не силой.

Больше женщина не спорила.

Прошли досмотры, правда они были совсем не такими жесткими, какие проходят обычные посетители. Колония располагалась в нескольких километрах от ближайшего населенного пункта — вокруг только сосны, выжженные солнцем и морозами, да колючая проволока, уходящая в обе стороны, сколько хватало глаз. Их не повели в официальный зал для коротких свиданий с решетками и стеклом, а провели через боковой выход за административным корпусом, по узкой тропинке, посыпанной старым щебнем, к небольшому одноэтажному домику, стоящему чуть в стороне от основной зоны, освещенному в темноте позднего вечера яркими фонарями.

Снаружи он выглядел как обычная казенная постройка семидесятых годов: серые шлакоблочные стены, облупившаяся зеленая краска на оконных рамах, крыша из волнистого шифера, местами поросшая мхом. На двери — табличка «Служебное помещение. Посторонним вход воспрещен», но замок был обычный, не решетчатый, и дверь открылась простым ключом, который охранник достал из кармана форменной куртки.

Внутри пахло старым деревом, пылью, дешевым табаком и остатками вчерашнего супа или забытого в холодильнике кефира. Это явно был не официальный пункт свиданий, а что-то вроде комнаты отдыха для персонала или даже временного жилья для тех, кто дежурил по ночам и не хотел ехать в город. Пол покрыт линолеумом цвета выцветшего болота, местами вздувшимся пузырями от сырости. В углу — старый холодильник «Бирюса», который гудел, как трактор на холостом ходу. Рядом — газовая плита с облупившейся эмалью и чайник, в котором еще стояла вода. На подоконнике — несколько пустых бутылок из-под пива и пачка «Примы» без фильтра.

Анатолий помог Дане снять пальто — в помещении было тепло, не смотря на мороз снаружи — в углу гудела старая буржуйка. Не привыкшая к морозам Дана сразу протянула руки к печи, устраиваясь на выцветшем, прогнутом кресле.

— Леху приведут минут через пятнадцать, — сообщил Анатолий, снова пристально глянувший на бледную женщину. — Ты готова?

— Да, — она не смотрела на своего спутника. Не хотела, чтобы тот снова прочитал ее как открытую книгу — увидел страх, смешанный с яростью и ненависть, смешанную с острой надрывной тоской.

Где-то за тонкими стенами лаяла служебная собака — резко, зло, учуяла чужака и не могла понять, почему ее не пускают внутрь. Голоса охраны и зэков доносились приглушенно, но отчетливо: кто-то матерился коротко и зло, кто-то ржал грубо, кто-то кашлял надсадно, будто легкие уже не справлялись с морозным воздухом и табачным дымом. Иногда слышался лязг металла — то ли ключи на поясе охранника, то ли наручники на чьих-то запястьях, то ли лязг открываемых решеток. Звуки эти проникали сквозь щели в дверях и окнах, сквозь тонкую фанеру перегородок, и от них комната казалась еще более хрупкой, еще более временной — тонкой скорлупой между миром свободы и миром, где свобода давно стала воспоминанием.

Снова раздался шорох ключей у двери и на женщину пахнуло морозом. Послышались шаги, голоса, но она сидела лицом к печи, даже не обернувшись. Знала, чувствовала всем телом, кто стоит за ее спиной, терпеливо ожидая, пока снимут наручники, не сводя с нее темных глаз. Но не оборачивалась.

— Анатолий Эдуардович, — голос сопровождающего офицера был спокойным, но твердым, — у вас есть час. Сами понимаете, больше не могу, рискую… На посту, конечно, мои ребята, безопасников мы малость отвлекли, но прошу вас…

— Я понимаю Карл Владимирович, — спокойно кивнул Лоскутов, — постараемся уложиться раньше.

— Алексей Эдуардович, — теперь офицер обращался к Ярову, так же спокойно, без негатива, — правила знаете. Надеюсь, неприятностей от вас ждать не надо?

— Нет, не надо, — ответил хриплый, знакомый голос. — Аптечка?

— Да, я принес, вот, — краем глаза Дана уловила движение — офицер что-то поставил на стол. Снова звякнули ключи — сняли наручники, снова пахнуло холодом — начальник колонии вышел из помещения, оставляя их наедине.

Минута полной тишины тянулась вечно. Дана чувствовала, как колотится сердце о ребра, прислушиваясь к любому шороху, но так и не поворачиваясь. Анатолий стоял у стола, сложив руки на груди и смотрел на брата, готовый в любой момент оказаться между ним и женщиной. Но и тот не шевелился, просто смотрел. На изящную тонкую шею, на прямую спину, на едва заметные серебряные волоски в рыжих волосах.

Дана медленно обернулась, посмотрев прямо в лицо. И закусила внутреннюю сторону щеки — так он изменился. По-прежнему высокий и широкоплечий, за два года он стал намного, намного худее. Щеки ввалились, сделав лицо по-настоящему страшным, под глазами залегли глубокие, тяжелые тени. Шрамы на лице и руках стали, как будто глубже, отчетливее. Только сами глаза остались прежними — в них еще горел огонь.

Он все понял. Поджал губы и опустил глаза, сделав шаг назад, стараясь как бы скрыться в тени. Дана не сомневалась, что перед этим и он внимательно осмотрел ее, и вдруг с тоской осознала, что и сама выглядит намного, намного старше, старее, хуже.

Анатолий протянул брату стакан с заваренным чаем — когда только успел. Ни объятий, ни одного жеста тепла.

Тот посмотрел на брата.

— Пей давай, и ешь, — на столе появились бутерброды: толстые куски черного хлеба с маслом, сверху — ломти копченой колбасы и кружки соленого огурца. Рядом — сверток из фольги, еще теплый, от которого шел густой запах запеченной рыбы — судя по всему, скумбрии, с луком, укропом и перцем. Картофель — молодой, мелкий, отваренный в мундире и разрезанный пополам, с солью и кусочком сливочного масла, уже начавшего таять. И шашлыки — на тонких деревянных палочках, слегка подкопченные, с корочкой, пропитанной дымом и маринадом из лука и уксуса.